Катехизис революционера.

Я вышел из дома и хотел идти к себе — у Петра Степановича были дела поважнее. Я уже свернул в переулок, как чьи-то пальцы ухватили меня за рукав. Я вздрогнул, ужасно перепугавшись, но увидел лишь улыбающегося Кириллова. — Я вас испугал? Я тихонько кивнул. — Самую малость… — я опустил глаза. Выносить его улыбку было тяжелее любой пытки, не знаю, отчего. — Не бойтесь меня. Я тут же вскинулся, резко вдохнув и взглянув прямо в глаза стоящего передо мною мужчины. — Я не боюсь! — Славно. Потому что я хотел пригласить вас на чай. Я смотрел на него во все глаза и не мог вымолвить ни слова. То был Кириллов, который раньше не замечал меня, и взглянул прямо только сегодня, пожалуй. Улыбается мне… Любопытство — та черта, над которой так смеётся во мне Пётр Степанович. Считает меня ребёнком. Хотя рядом с ним я не против и ребёнком побыть: дети не думают, они только доверяют. А я так и хотел — просто доверять. Я так и хотел — просто ластится иногда к руке, жадный до похвалы, но не от кого-нибудь, а от него. Я так и хотел… Но сейчас здесь Кириллов, который мне любопытен; так отчего бы и нет? — Я… Хорошо. Да, конечно, к вашим услугам. Я улыбнулся, но улыбка получилась скромною и смущённою. Кириллов усмехнулся.

***

— Проходите, не стесняйтесь. Квартира у Кириллова была небольшая, но уютная. Я сразу принялся разглядывать рисунки на рабочем столе, пока Кириллов ушёл на кухню, готовить чай. Я дотронулся пальцами до ровных линий на плотном листе бумаги, а когда отнял руку, долго глядел на карандашный след на собственной коже. Почему он меня позвал? Что хочет выведать? Зачем я согласился? Я тяжело вздохнул. К сожалению, недалёкого меня всегда тянуло на загадочных и волевых личностей. Таких, как Пётр Степанович… Я не заметил, как Кириллов оказался за моей спиной. Он был немного выше, поэтому я почувствовал его дыхание на своём затылке и чуть было опять не вздрогнул. — Вам они нравятся? — Вы красиво рисуете. — Вы тоже. Я резко обернулся. — Что? Откуда вы..? Кириллов усмехнулся, а у меня не нашлось слов. — Я очень наблюдательный. Я удивлённо хлопал ресницами, но так и не смог ничего сказать. А Кириллов отошёл, разлил чай по чашкам, словом — сделал вид, что не поразил сейчас меня до глубины души. Всё же пришлось взять себя в руки и подойти ближе. — Нет, скажите… Алексей взглянул на меня с лёгкою улыбкой и протянул мне чашку. — Всё просто. Вы на собраниях всегда сидите в углу, всё пишете… Ставлю на то, что вы и есть ревизор: я быть им отказался, а вас ещё и псом за глаза кличут. Я взял чашку и потупил взгляд, а Кириллов продолжил: — И вы всегда сидите так, что мне удобно смотреть. Это только сегодня я вертелся на кухне, и потому оказался к вам лицом к лицу. Я не знал, куда деться от смущения и стыда — вспомнил, что я рисовал. Точнее, кого. — Да, не выспался, а потому отчаянно нуждался в чае. Знаете… Чай — он от всего лечит. Я спешно уткнулся в чай, лишь бы не выдавать ужасного смущения. — Правда, не лечит от красных щёк. Кириллов засмеялся, а у меня, кажется, покраснели даже уши — ну как так, а? Ни при ком я не терял вежливого и доброго, но невозмутимого лица, а Кириллов!.. — Не переживайте, Эркель. Право, нет ничего постыдного в том, чтобы рисовать… — Перестаньте! Я отставил чашку и возмущённо взглянул на Алексея, взглянул прямо, без смущения или страха — только с гневом. — Это не ваше дело, кого мне рисовать. Спасибо за чай. Я уже направился к выходу, как Кириллов снова ухватил меня за рукав. — Не уходите. Я замер. Почему его голос такой тихий и... просящий? Я снова взглянул в его светлые глаза, силясь прочитать хоть что-то, но… Впрочем, Пётр Степанович всегда говорил, что людей читать у меня ещё плохо выходит. Но он обещался научить. — Почему? — мне изрядно надоело играть в его игры, а потому я начал задавать прямые вопросы. Но Кириллов опять ушёл от ответа. — Простите, я не хотел вас обидеть. Правда, не хотел. Хотел только, чтоб вы не молчали. Кириллов снова так улыбнулся, что я невольно отступил и решимость моя поутихла. — Тогда вам не следовало… — Знаю. Вы простите мне? Больше не повторится. Я отвел взгляд. — Прощаю. Я прошёл вглубь и принялся медленно бродить по комнате, рассматривая её. Мой взгляд упал на фотографию Кириллова с Шатовым. — А вы с Шатовым дружны, значит-ся? Я не обернулся, но почувствовал, как изменился в настроении мужчина. — Были. Были дружны. — Это в Америке? Слышал, вы были там вместе. — Теперь ваш черёд задавать неловкие вопросы? — Кириллов нервно рассмеялся. — Да, мы были вместе. Теперь уж я обернулся, внимательно поглядев на Алексея. — А теперь? Он отвёл взгляд. Я это запомнил. — Теперь мы соседи и хорошие знакомые. — Это печально. — я отставил фотографию обратно на полку. — Вы так думаете? — Не было бы так печально, если бы фотография не стояла на виду. Пётр Степанович ошибся на мой счёт — всё же немного людей читать я умею. Кириллов немного побледнел. — Простите. Я буду молчать. — Нет, нет… — Кириллов говорил медленно, гуляя взглядом где-то на уровне колен. — Всё в порядке. Я даже готов ответить на все ваши вопросы. У вас их, полагаю, много? — Нет, всего один. Я подошёл к Кириллову близко-близко, чтоб он не думал отвести взгляд, и склонил голову вбок, по-щенячьи доверительно заглядывая в глаза (этот маленький трюк работал даже с Петром Степановичем). — Это вы из-за него себя убить положили? Я видел, как сломался Кириллов, но он не отвёл глаз, только выдохнул с надрывом (да так, что я почувствовал его тёплое дыхание на своём лице — и мурашки невольно пробежали по коже). Он ловил ртом воздух, силясь ответить, но, кажется, не мог. Я же сочувственно положил руку ему на плечо — уж не знаю, когда я так осмелел. Да только я не мог предвидеть того, что Алексей вцепится в мои рукава и притянет к себе, так близко, что я успею не на шутку перепугаться. — Бегите от Верховенского, Эркель, бегите. Вы революционер? Делайте революцию в любом другом месте, но от Верховенского подальше. Я видел вас… Много раз видел, достаточно, чтобы полюбить вашу доброту, искренность и простоту. А Верховенский — зло в чистом виде, не важно, кто: бес или просто плохой человек. Он никого не жалеет, никого не любит. А если всё же и любит, чего я боле опасаюсь, то это только во вред. Приглядитесь к нему! Вы тоже слышали, правда? Тоже слышали, что он говорил Ставрогину. Что его любовь сделала с Николаем Всеволодовичем? А ведь я знал его до Верховенского, я любил его до Верховенского. Он из Швейцарии таким приехал, он после Верховенского таким приехал. Знаю, знаю, как вы смотрите на Ставрогина, не хотите быть на него похожим! Так вот вам один путь спасения — от Верховенского подальше. Я вырвался и отшатнулся, испуганно глядя на Кириллова, у которого уже сбилось дыхание. Я хотел возразить, но возразить — значит скомпрометировать не только себя. — Вы так молоды, Эркель, а Верховенский ведёт вас на виселицу. Но прежде виселицы он вас разложит морально — и никакой революции, слышите? Делайте революцию сами, без Верховенского, где-нибудь в другом городе! — Зачем вы мне это говорите? Ужели вам не всё равно? — Коли было бы всё равно, не подпустил бы так близко к себе. Вы близки с Верховенским? Вижу, что близки. Оттого хуже… Кириллов, заламывая руки, принялся ходить по комнате и бормотать. А я стоял… Большой потерянный мальчик. Ведь нельзя отрицать, что Алексей говорит правду. — А если я не хочу революцию без него? Кириллов остановился и посмотрел прямо на меня. — Вы бы поехали без Шатова в Америку? По глазам я увидел, что он меня понял. Кириллов заплакал.

Когда товарищ попадает в беду, решая вопрос спасать его или нет, революционер должен соображаться не с какими нибудь личными чувствами, но только с пользою революционного дела. Поэтому он должен взвесить пользу, приносимую товарищем – с одной стороны, а с другой – трату революционных сил, потребных на его избавление, и на которую сторону перетянет, так и должен решить.