Катехизис революционера.

Я услышал снизу какой-то шум, и уже через секунду ко мне ворвался возбужденный Шатов. Я уже даже испугался — не болен ли, как вдруг Шатов выпалил: — Кириллов, чаю! Я так и застыл с бумагой в руках, настолько не был готов его здесь увидеть. Когда он был здесь в последний раз? Казалось, уже вечность прошла, а ведь мы соседи, как-никак. Я спохватился и всучил ему в руки заварочный чайник — сам только что чай собирался пить. — Самовар давайте. Ко мне жена приехала, представляешь? На секунду в груди защемило — так давно он не говорил мне на «ты», но тут же похолодело. — Жена… Я сгреб все, что было на столе, и отдал ему. — Берите, берите всё. Чайник горячий, самый горячий. Всё берите, сахар, хлеба… — Давай! Шатов выглядел таким счастливым, хотя я уверен, что жена к нему вернулась от безысходности и безденежья – они развелись чуть ли не сразу, как поженились, и будет этому событью скоро пять лет, а я точно помню день. Даже такою мелочью жена его осчастливила… — Хлеба много. Есть телятина. — Здорово! Она осчастливила, а я не смог. — Денег рубль. — Давай, друг! Всё отдам, Кириллов, вдвойне отдам! — Свечу, свечу возьмите — темно. Шатов ринулся как-то ошалело в сторону двери, крепко прижимая чайник и все к нему прилагающееся к груди, а потом вернулся. — Кириллов, вот если бы вы могли отказаться от ужасных ваших фантазий и бросить этот атеистический бред, вот какой вы были бы человек, Кириллов! И сбежал по лестнице вниз, оставив меня одного. Снова. Я бесшумно сел на постель и замер, прислушавшись, но так ничего и не услышал. Я даже забыл, что хотел делать до Шатова. Впрочем, это уже не в первый раз.

Тихое раннее утро. Как пришли вчера с работы, так и свалились — одетые, уставшие, голодные. Приоткрываю глаза и сразу вижу светлую кудрявую макушку, пристроившуюся на моей груди. Я люблю просыпаться раньше Шатова — посмотреть, послушать. Ваня сейчас такой спокойный… как ребенок. Сопит, иногда бормочет что-то во сне или тычется носом то в шею мне, то в плечо. Ворочается по ночам, а я лежу неподвижно, боясь его разбудить. Живём мы бедно — и зачем только в Америку поехали? Комнатка тесная, кровать узкая и только одна, вот и спим вместе. Но за собою я стал примечать, что готов жить и в бедности, и в тесноте — лишь бы Шатов, по ночам тыкался мне носом в шею. Глупо? Возможно. Но его сонное сопение дарит мне покой. Тот покой, который некоторые ищут всю жизнь, а я обрел в девятнадцать лет. — Я опять на тебе уснул? Вздрагиваю, испугавшись — не знал, что он уже проснулся. — Это ничего. Я привык, за несколько-то месяцев. Чувствую, как он улыбается. — Я говорил, что могу спать на полу, мне не в тягость. — Ну, а мне не в тягость служить тебе подушкой. Шатов тихо смеется. — А ежели б я буйный был по ночам? Настала моя очередь смеяться. — Но ты спишь как ребенок, Ваня. Осторожно кладу руку ему на голову и несмело глажу по волосам. Я не знаю, кто мы друг другу и имею ли я право, но он не останавливает меня. — Который час? — Ещё рано. Он долго молчит; молчу и я. Прислушиваюсь к его дыханию и молюсь, чтоб это мгновение продлилось подольше. — Что ты хочешь на именины? Шатов поднимает голову и глядит на меня. Вижу, как его взгляд гуляет по моему лицу, изучает каждый изгиб — зачем? — Разве они уж скоро? — Экой ты странный, Алексей! — смеется Шатов. — Сегодня! Запамятовал? — Запамятовал… — Ну, так что? Я должен что-нибудь тебе подарить. — Но у меня все есть. — Глупости. — отмахиваясь, Ваня поднимается с постели, а я разочарованно вздыхаю. — Завтра выходной. После работы можно выпить… да и только. Мне правда больше ничего не нужно. — Ну, как скажешь. Шатов переодевается, а я ещё лежу. Стыдно признаться, я просто люблю на него смотреть. Он оборачивается ко мне, смеется своим заливистым смехом. — Ну же, вставай, работа не ждет! После рабочего дня, как и планировали, идем выпить. Денег у нас немного, потому нам светит, разве что, по кружке пива, а потом домой. Так бы и было, если бы по дороге мы не встретили одного нашего знакомого, который, прознав про мои именины, решил нас угостить. Потому мы и оказались, пьяные и веселые, в нашем рабочем переулке, пошатываясь и распевая русские песни. На часах было уж давно за полночь, а мы все никак не могли доползти до дома. — Знаешь, Леша… — начал Шатов и чуть не упал, ежели б я не подхватил его. — Знаешь, Леша, — не унимался он. — Я так тебя люблю! Ведь нет на свете никого лучше тебя, веришь, Леша? — Верю, верю… — отозвался я, затаскивая друга в парадную. — Нет, ты н-не веришь! — обиженно икнул Ваня и вдруг звонко поцеловал меня. Я опешил на секунду, глупо хлопнув ресницами, а тот весело расхохотался. — Теперь вижу, что веришь! Я едва смог говорить. — Не верю… Ваня вдруг серьёзно посмотрел на меня, и… Наутро мы проснулись как обычно, не считая наготы. Я лишь смеялся жалобам Шатова на боль в пояснице и целовал его в кудри. Мы были молоды. Мы любили. Нам все было нипочем. Так мы прожили ещё два месяца, а после уехали в родной город.

Я перевёл взгляд на свечу. Воск плавился и стекал на блюдце красивыми желтоватыми реками. Промелькнула странная мысль, что горючие слезы, должно быть, похожи на горячий воск.

— Алексей, пойми же ты, я честный христианин, я верую в Бога! — Твой бог велит возлюбить ближнего своего! — Он твой Бог тоже! — Мне не нужен бог, который запрещает мне любить тебя! Шатов женился. — Я исповедался и хочу навсегда забыть о тех непотребствах, которые мы вытворяли в упадке морали и веры. — В упадке? В упадке? Разве не был ты счастлив, Ваня? Шатов отмахнулся. — Я плутал, а бес меня уводил все дальше от веры. — Это я, по-твоему, бес? Я ужасно злился, но больше всего мне хотелось плакать от безысходности. Все было так просто, и вмиг рассыпалось — через два месяца, как я обрел покой и счастье. — Обратись к Богу, Алексей, покайся! — Разве не ты говорил, что любишь меня? Что нет на свете никого лучше меня? — И ты поверил пьяному человеку? — Помнишь! — я завопил, расхаживая по комнате и ломая руки. — Ты все помнишь… Шатов с болью посмотрел на меня. — До встречи, Кириллов. Я обернулся. Его уже не было.

Я поднялся с постели и медленно, будто неуверенно, подошел к столу. Но я был уверен — о, ещё как! — я был уверен во всём, и это только со стороны в минуты слабости, как сейчас, казалось, что я не уверен. Я выдвинул ящик стола и долго смотрел на стройный, отливающий красным из-за пламени свечи револьвер. Его убьют. Я все смотрел. Его убьет Верховенский и кровью повяжет свою «пятерку». Я все смотрел. Он заслуживает жить счастливо. Я все смотрел. Даже не со мной, пусть будет счастлив. Я все смотрел. Но никто не может сделать его более счастливым, чем я тогда, в Америке! Никто больше не вызовет такой улыбки на его румяном лице, никто не воспоет его так, как воспеваю я, никто не будет любить так сильно, как люблю я! И если я человекобог, то вот моя первая воля.