Катехизис революционера.

— Шатов, это я. Шатов спускался сверху, от Кириллова; я даже подумал на секунду, что они помирились, но тут же заметил в руках мужчины свечу, самовар, ещё что-то… Значит, зашёл с обычною соседскою просьбой, ничего боле. Шатов остановился и вопросительно и немного растерянно взглянул на меня. Я улыбнулся, шагнув ближе, и пояснил: — Вам нужно передать станок завтра же ровно в семь часов пополудни Липутину. Я приду за вами завтра в шесть вечера, и вы укажете место. И еще. Велено передать, что более от вас ничего и никогда не потребуется. — Ничего? Шатов недоверчиво и косо прищурился. Он всё ещё был болен, это видно, но что-то же заставило его подняться к Кириллову? Взять свечу, чайник, самовар? Наш недавний с Алексеем разговор неприятно тянул сердце, но я отчаянно не понимал, отчего же моё сердце не на месте. Революционеру не может быть жаль! Значит ли это, что я вовсе не настоящий революционер? Что я недостоин даже глядеть на Петра Степановича? — И никогда. Я улыбнулся ему. Иногда я ненавидел свою манеру по-детски глядеть, по-детски улыбаться, по-детски чувствовать, но сейчас это было на руку: простота подкупает тех, кто считает себя выше. — А Верховенский? Будет? Мне отчего-то показалось, что если я скажу правду, то он вмиг откажется. — Нет. — Вот ведь, надул всех и сбежал. Шатов весь как-то вытянулся, а на его лице проявилась торжествующая улыбка — слабая, по болезни, но до того гордая, что мне стало обидно. — Да нет, он ещё здесь. Он уедет только завтра. Я просил его остаться в качестве свидетеля, но он не согласился. Мысли о скором отъезде Петра Степановича уже давно тяготили меня — с тех самых пор, как он мне об этом сказал. Меня не покидала навязчивая идея напроситься с ним, но что же это получится, ежели всякий будет за Петром Степановичем увязываться, как щенок? Так ведь каждая «пятёрка» начнёт за ним таскаться. Я не был частью «пятёрки», но мысль о том, чтобы поехать за Верховенским, казалась мне абсурдной. Может, не такой абсурдной, какою была, но Пётр Степанович не предлагал — а я и не навязывался. — А я зарыл печатный станок в Ставрогинском парке, в гроте. Я очнулся от мыслей и глупо хлопнул глазами. Только теперь я понял, что Шатов не знает, что Пётр Степанович в курсе, где зарыт станок. Тогда откуда Петру Степановичу известно.? — Ступайте. — веселился Иван. — Шагом марш! — Завтра в шесть вечера. Я уже отвернулся и сделал шаг, как вдруг услышал за спиной тихое: — Дурачок. Мне не могло послышаться. Я обернулся. — Что? Шатов не сводил с меня шального взгляда. — Ничего. Ступайте. — Мне показалось, что вы что-то сказали. Я ушёл. Утром следующего дня я понял, что у меня совершенно нет поручений, кроме как привести Шатова вечером в парк, потому я долго бесцельно лежал в постели, глядя в потолок. Это было непривычно — не иметь дела, но мне правда было нечего делать. Растерянный, я собрался и вышел на улицу. Я хотел было пойти к Петру Степановичу, но подумал, что у него и без меня забот по горло: нужно было собраться в дорогу. Я побрёл куда-то… уж не помню, куда, моя голова гудела от непрошенных мыслей. Но если задуматься, и вправду создавалось впечатление, что все вокруг знают то, чего не знаю я. Но вот что это — понять я не мог, как ни пытался. Невольно всплыл в памяти Кириллов, так отчаянно просящий меня бежать. — Бегите от Верховенского, Эркель, бегите. Вы революционер? Делайте революцию в любом другом месте, но от Верховенского подальше. Я видел вас… Много раз видел, достаточно, чтобы полюбить вашу доброту, искренность и простоту. А Верховенский — зло в чистом виде, не важно, кто: бес или просто плохой человек. Он никого не жалеет, никого не любит. А если всё же и любит, чего я боле опасаюсь, то это только во вред. Приглядитесь к нему! Вы тоже слышали, правда? Тоже слышали, что он говорил Ставрогину. Что его любовь сделала с Николаем Всеволодовичем? А ведь я знал его до Верховенского, я любил его до Верховенского. Он из Швейцарии таким приехал, он после Верховенского таким приехал. Знаю, знаю, как вы смотрите на Ставрогина, не хотите быть на него похожим! Так вот вам один путь спасения — от Верховенского подальше. Правда ли, что Петр Степанович любит Ставрогина? Наверное, правда, иначе бы не бегал за ним, как за капризным ребенком. Но разве нет лучше Ставрогина? Кто угодно, лишь бы не Ставрогин. Я поморщился от собственных мыслей. Как же ж это я докатился до того, что ревную Петра Степановича? Ладно, к Ставрогину грех было не ревновать, но разве ж Петр Степанович мне… Я вдруг остановился. И правда, отчего я Петра Степановича так ревную? Разве он мне собственность? Я тяжело вздохнул и повернул обратно к дому. Шатов сам дурачок. Может, я и послушный, но только оттого, что верный, а он самый настоящий дурачок. Общество никого не отпускает, а он решил, что ему можно так просто — сдать станок и чистенький. Я обиженно повел плечом. Дурачок… Время тянулось до ужаса медленно. Я думал, что прошла уже вечность, когда часы наконец показали на пять тридцать и настала пора идти за Шатовым. Он про меня даже забыл. Всю дорогу до Ставрогинского парка он был весь… преисполнен радости. Я наблюдал за ним украдкою и очень удивлялся. Что могло так его осчастливить? Неужели и вправду с Кирилловым помирился? Природа отношений Кириллова с Шатовым до сих пор была для меня тайною, которую я не смог разгадать, даже после разговора с Алексеем. Правда ли они любят (любили?) друг друга? И то ли самое Алексей имел в виду, когда говорил, что они были вместе? Шатов вдруг повернулся ко мне. — А вы были когда-нибудь счастливы, а, Эркель? Я взглянул прямо в его широко распахнутые, болезненно поблескивающие в свете фонаря глаза и во мне что-то такое взорвалось необыкновенное. Я поначалу не мог разобрать, что, но его этот вопрос будто прояснил сразу все, дал ответы на все вопросы. Мне вдруг все стало предельно ясно. — А вы, кажется, очень теперь счастливы. Я слегка дотронулся пальцем до его груди, улыбаясь. Он улыбнулся тоже и отвел взгляд — мне на секунду захотелось попросить его сбежать, такою теплотою я к нему проникся. Но настоящий революционер отступать не должен. Не должен. Не должен. Я помню потом, как вжимал Шатова в сырую каменную кладку, пока Петр Степанович целился ему в голову. Я помню, как у Лямшина и Липутина случилась паника, и как покоен был я. Я помню, как мы потом сбросили тело в пруд (Верховенский стоял тогда на камне и глядел; когда всё было кончено, я подошел к нему и стоял недолго, глядя снизу вверх, а потом поднялся к Петру Степановичу и оказался уже чуть выше него). А ещё я помню, что после того, как он ушёл, у меня в руке осталась записка. «Приходите сегодня ко мне. Пусть вас никто не видит и не знает, куда вы направляетесь.»