Катехизис революционера.

Я дрожал. Я не мог унять эту дрожь всю дорогу от Ставрогинского парка до дома и все время оглядывался: не следит ли за мной кто? Я не знал, зачем Петр Степанович меня позвал, но я хотел прийти к нему как можно быстрее. Конечно, с его стороны это было странно. Я ведь и так приходил к нему едва ли не каждый вечер, так зачем же эта записка? Что такое важное он хочет мне сказать? Во мне шевельнулось приятное осознание, что он скажет мне ехать с ним. Или вовсе останется, но мне больше казалось, что уехать непременно нужно. Да, так, наверное, Петр Степанович и думает, потому и сказать мне хочет накануне. Я вдруг понял, как сильно дрожат у меня руки. Я сделал огромный крюк, зайдя даже к себе домой. Посидел там, не снимая офицерского мундира, потом встал, не совсем осознавая себя, и пошёл. Я шёл будто деревянный где-то с полдороги, а потом резко оглянулся: мне вдруг почудилось… а может и не почудилось, но мне стало так страшно и тревожно… Не помню, как добрался до дома Петра Степановича. Меня все бросало то в жар, то в холод, я уж было подумал воротиться обратно — вдруг лихорадка? Но все эти мысли были отметены за абсурдностью: настоящий революционер не может сомневаться. А уж тем более влюбленный революционер (теперь я был совершенно точно в этом уверен). Я неожиданно подумал о себе, как о настоящем революционере, достойном революционере. Мне даже стало немного стыдно: как я, раздираемый страстями и сомнениями, могу быть достоин революции (Петра Степановича). И как два полярных понятия — революционер и влюбленность — уживались во мне? Я слукавлю, если скажу, что они уживались безболезненно. До этих пор, я только сейчас это понял, я не понимал, как сильно люблю Петра Степановича, оправдывая эту странную зависимость голодом революции, и все сомнения мои рождались именно отсюда. Я тряхнул головой, тщетно пытаясь привести мысли в порядок, и постучал в дверь. Петр Степанович открыл дверь сразу же. Он выглядел каким-то болезненным, бледным, но таким же уверенным, как и всегда. Он впустил меня внутрь, не говоря ни слова, выглянул за дверь, проверяя, запер её и только потом повернулся ко мне. Он молчал; я молчал в ответ. Я подумал, что тотчас должен все ему выложить, но он все же заговорил. — Милый мой Эркель, я уезжаю. Я замер, ожидая продолжения. — На вас оставляю «пятерку». Он беспокойно заходил из угла в угол, тяжело дыша и заламывая руки. Мне вдруг подумалось, что он простужен и бредит. — Я знаю, о, я знаю и в вас нисколько не сомневаюсь, потому на вас и оставляю… Когда будет время, — вы поймете, когда, вы слишком умны, хотя и не ведаете того, — вам нужно будет напомнить им о том, что они революционеры, а не кучка праздных декадентов, нужно будет напомнить им о том, что им нужно действовать. Впрочем, вы сами все знаете, я не зря вас выбрал… Петр Степанович судорожно вздохнул и остановился у окна, напряженно вглядываясь вдаль. Он дышал по-прежнему неровно, и я почувствовал в его словах, позе и лице какое-то сомнение. Я уцепился за это сомнение и подошел ближе. — Петр Степанович… — голос мой сорвался, но я продолжил. — Петр Степанович, не оставляйте меня. Он обернулся, и взгляд его пронзительных голубых глаз обжег меня, не строгостью или возмущением, но… болью? — Не оставляйте меня, вы для меня — все… Помните, помните я клялся, что не предам революцию? Я то про вас говорил, Петр Степанович, я сам не понимал, но это вы для меня революция, я вам одному верен, вам одному предан, я вас одного… Слезы подступили к горлу и я непроизвольно всхлипнул. Как же я ненавижу свою детскую натуру! Я упал на колени, вздрагивая от беззвучных рыданий. Только теперь я и осознал, что он и вправду меня бросает, оставляет совсем одного. Совсем одного. — Я вас одного люблю. Я буду делать, что скажете, молчать буду, буду тенью, только возьмите меня с собой… Петр Степанович тотчас оттолкнет меня, посмотрит с презрением — думалось мне. Еще секундочка, еще секундочка, и все рухнет… Но мир не шелохнулся. Все так же тикали часы, ругались пьяные мужики на улице, плакал ребенок в соседней квартире. Я опасливо поднял глаза, полные слез, и вместо укора увидел обеспокоенный взгляд. — Петр Степанович… Он медленно моргнул и опустил ладонь мне на голову. Я зажмурился. — Что же вы с собой делаете, мой милый Эркель… Он разочарован? Он злится? Он возненавидел меня? Петр Степанович опустился на колени против меня и принялся вытирать мои слезы дрожащими руками. — Что же вы с собой делаете… Я вцепился пальцами в его клетчатый жилет и уткнулся в него лицом, чтобы ничего не видеть и чтобы Петр Степанович моих слез не видел. Надо же… Кто бы мог подумать, что я буду вот так по-детски рыдать от любви? Мама всегда говорила, что я когда-нибудь полюблю настолько сильно, что буду умирать, если её не будет рядом. Мама всегда говорила, что любит меня. Я никогда её не понимал, не понимал, что такое — любить. Я говорил слова любви, но все это было не больше, чем просто слова. А теперь я не могу вымолвить ни слова от чего-то огромного, пустившего корни у меня внутри, сдавливающего сердце, легкие, оплетающего ребра и норовившего меня раздавить. Мама всегда говорила, что любить больно. Но я не подозревал, что это настолько больно. Петр Степанович сидел в кресле; моя голова лежала на его коленях. Он гладил меня по голове, перебирая волосы, а я не шевелился, даже дышать перестал. Но не смог сдержаться, когда почувствовал, как его губы коснулись моих волос. Я прерывисто вздохнул и повернулся, тут же встретившись взглядом с Петром Степановичем. Он склонился надо мной и мягко улыбнулся. — Не плачьте больше, мне грустно смотреть на ваши слезы. Я робко кивнул. — Простите мне это. — Что — это? — Петр Степанович сощурился. — Ваши слезы? Ваши слова? — Мои слезы. О словах я не жалею. Я выдержал его взгляд, не дал усомниться в том, что сказал я истинную правду. Петр Степанович удовлетворенно улыбнулся. — Вы ребенок. Мягко, не торопясь, он отвел мои упавшие на лоб волосы, прослеживая собственное движение внимательным взглядом. Я сомлел и не сразу нашелся с ответом. — Я не… не ребенок. — я нахмурился. — Ребенок. — Петр Степанович ласково улыбался. Мне даже привиделась в его взгляде любовь. Я смотрел во все глаза и не мог оторваться. Это было слишком, слишком завораживающе. Петр Степанович рассмеялся. — Самый настоящий ребенок. — Разве ребенок может быть революционером? Я все еще обиженно хмурился, пока Петр Степанович не начал водить тонкими прохладными пальцами по моему лбу и бровям, будто разглаживая мое хмурое лицо, а потом поцеловал в лоб. Сердце пропустило два удара. — Ладно, я ребенок. Петр Степанович снова засмеялся. Я любил его. С самой первой встречи любил, тянулся к нему. Это не объяснить и в это не поверить, это просто есть. Я ловил каждое его движение, каждое слово, каждую эмоцию. Я был с ним рядом с самого начала и чувствовал себя особенным, избранным. Я еще не знал, что такое любовь и что я могу любить, но уже любил. Может, так всегда? Не знаешь, что любишь, но любишь, а замечаешь только когда уже поздно? Мне не хотелось верить в то, что уже поздно. Нет. Еще не поздно, я еще все успею исправить.