Катехизис революционера.

Гляжу на Петра Степановича и не могу наглядеться. Он стоит здесь, на вокзале, такой серьезный, собранный, подтянутый, но на всех смотрит с лукавою такою улыбкою — так может только он. Солнце в зените, а я прячусь под сводом станции; я смотрю на него, ласкаю взглядом русые кудри с рыжиной, прямые плечи, какие могут быть только у уверенного человека, расслабленное лицо, если не считать улыбки и прищура. Останься Петр Степанович со мною еще немного, я бы дал себе волю, я бы больше не боялся, но… — Мой милый Эркель, я обязан уехать, иначе вся «пятерка» — и вы в том числе — окажетесь под ударом. Петр Степанович гладил меня по волосам, ласково заглядывая в глаза, а я ластился к руке. — Возьмите меня с собой, Петр Степанович… Я буду послушным, вы знаете, каким послушным я могу быть, я за вами всюду буду, неотступно и навсегда… — Нельзя, мой милый Эркель. Вы и сами понимаете, вы умный мальчик. — Вы боитесь? Я вздрогнул, слишком резко вынырнув из своих мыслей, и глупо хлопнул глазами. Петр Степанович продолжил: — Вы боитесь, что я не сдержу обещания и не вернусь за вами, верно? Боялся ли я? Конечно боялся. Верил ли я ему? Как я уже говорил, «неотступно и навсегда». — Нет. Я не боюсь, я верю вам. — А ежели я обманщик? — Не испытывайте меня, Петр Степанович, — я понизил голос. — Я всегда был и буду верен только вам. И вся любовь моя принадлежит вам безраздельно и полностью. — Клянетесь в любви; не слишком ли молод? Я обиженно и смущенно потупил взгляд, прошептав на одном дыхании: — Не сомневайтесь во мне, как я не сомневаюсь в вас. Я достаточно молод, чтобы любить долго и горячо, и достаточно сознателен, чтобы брать ответственность за свои слова. Я осмелился поднять взгляд и увидел промелькнувшую нежность. Петр Степанович тут же отвернулся, принявшись снова рассматривать людей на станции. — Вы так открыто на всех смотрите… Мне было тревожно. Я понимал необходимость отъезда, ровно так же понимал его причину. — Почему ж нет? Мне еще нельзя прятаться. Рано. Не беспокойтесь. Я вот только боюсь, чтобы не наслал черт Липутина; пронюхает и прибежит. — Петр Степанович, они ненадежны. Я поджал губы и опустил взгляд, почувствовав раздражение Петра Степановича. — Не трусите ли и вы, Эркель? Я на вас больше, чем на всех их, надеюсь. Я теперь увидел, чего каждый стоит. Передайте им всё словесно сегодня же, я вам их прямо поручаю. Обегите их с утра. Письменную мою инструкцию прочтите завтра или послезавтра, собравшись, когда они уже станут способны выслушать… но поверьте, что они завтра же будут способны, потому что ужасно струсят и станут послушны, как воск… Главное, вы-то не унывайте. Я ужасно боялся разочаровать теперь Петра Степановича, когда он только принял меня, такого неправильного и наивного. На лбу и волосах еще горели его невесомые поцелуи, но как много значили они! — Я все сделаю, все сделаю так, как вы говорите. Разве я не понимаю, что вы делаете только необходимое для общего дела. Я понимаю, что вам нужно сберечь свою личность, потому что вы — всё, а мы — ничто. Я понимаю, Петр Степанович. Вдруг мои глаза сделались влажными, и я перестал перед собой что-либо видеть: все расплылось ярким болезненным пятном. Я чувствовал себя ужасно слабым, дрожащим, маленьким и ничтожным; я вдруг подумал, что если Петр Степанович уедет, то во мне не останется ни сил, ни решимости, ведь без него все равно, что без солнца. — Петр Степанович… — голос мой дрожал. — Не уезжайте… Не уезжайте! Я не сдержался, бросился ему на грудь, как малый ребенок, заплакал, но Петр Степанович мягко отстранил меня. — Я на пару дней — и назад. Ну же, Эркель, держите себя в руках… Он фыркнул, а потом задумался и достал из-за пазухи красный мячик. — Да, вот еще — держите. На память. Он кинул мячик мне и вошел в вагон. — Ну, так до приятнейшего. И скрылся из виду. Поезд ушел, а я слишком долго глядел ему вслед, прижимая упругий мячик к груди, пока все не расплылось совсем, и я не разрыдался. Мне вдруг стало так страшно, так невыносимо страшно, что я не мог вздохнуть. Все разом навалилось на меня: Я убил человека. И вся сила моя осталась с Петром Степановичем, в том душном поезде, залитом солнцем; и я мог поклясться, что оно не светило, пока Петр Степанович не сел в вагон. Я резко выпрямился и замер. Он не вернется.