В княжеских палатах

      Любимым алкогольным напитком князя Трубецкого можно назвать полусладкое шампанское. Оно снимало головную боль, как рукой смахивало тяжесть где-то в области груди и заставляло пускаться в бешеные пляски. Имелся и побочный эффект: князь становился крайне эмоционален, речь бесконтрольно меняла темп, а жестов стало так много, будто перед декабристами стоял не статный аристократ из древнего и богатого дворянского рода, а молодой итальянец, безголовый, впервые приехавший в российскую державу. Но это даже приятно для членов Союза спасения: есть возможность посмотреть на Сергея с другой стороны. Реакция товарищей забавляет Кондратия, как и громкие пламенные речи его предмета обожания, и он подливает больше игристого вина ради любопытства: «интересно, а в постели он такой же пылкий?».       Оставалась неделя до восстания, но никого это сильно не волновало — все были пьяны, оттого в голове по большей степени гулял ветер. Радовало одно: офицеры были в состоянии добраться до своих домов.       Трубецковское имение погрузилось в полумрак: слуги принялись убираться в обеденной зале, а пьяная пара сидела в богатой златом спальне и утопала в жарких объятиях любви. Сергея сводили с ума мягкие руки, гуляющие сначала по его лицу, а потом по телу, сухие тонкие губы, целующие в горячие щёки, немного потную шею, руки. Изнеженности Кондраши были сигналом к действию, а для самого литератора это был некий эксперимент, испытание княжеского терпения. И, как оказалось, оно сгорало моментально, словно пергамент. Лакомым кусочком для Трубецкого были дразнящие ласковые словечки, с мурлыканьем произносимые литератором. После каждого слова сердце пропускало удар, зрачки голубых глаз расширялись, а низкий рык становился громче. Он уставился на Рылеева, словно верный пёс, и, судорожно гладя жилистые руки на его щетинистых щеках, прошептал:             — Кондратьюшка, помилуй меня, грешного…       Услышав своеобразную мольбу, стихоплёт только усмехнулся и, одарив любимого сладким поцелуем, попросил не торопиться, потом встал, попятился к двери и с детским смехом выбежал из спальни и побежал по коридору.       Детские забавы длились недолго: Сергей бегал достаточно быстро, особенно когда был голоден. Уже скоро Рылеев был пойман в рабочем кабинете гвардейца и лишён верхней одежды. Шея была усыпана ожерельем из багровых отметин. Ягодицы начали уже болеть от того, что их сжимают и мнут. Рылеев хнычет, спускается руками к рельефным бёдрам и также слегка сжал их. Трубецкой начал что-то невнятно говорить, но его остановили, приложив палец к его губам и кокетливо засмеявшись:       — Серёженька, не отвлекайтесь, — обвили сильную шею, опуская глаза на всё ещё одетые на князе белые брюки, — на вас ещё слишком много одежды…       Утро было хмурым. Дождь лил и лил, гонял Неву, ветер качал полуголые деревья и стряхивал с них последние листья пёстрых цветов. Солнце светило, только не выглядывало и не грело: тучи, затянувшие ясное небо, не позволяли. Погода так и манила Кондратия выйти на балкон или в сады поместья, чтобы посидеть в красиво расписанной беседке. Правда, планы его отменяются до тех пор, пока Сергей Петрович, лежавший на коленях поэта, уже протрезвевший за ночь и спокойный, не проснётся. Зверь в нём, сытый и довольный, впал спячку на несколько дней или пока не принесут ещё полусладкого шампанского.