В княжеских палатах

      Петербург красив, когда светит солнце, когда оно радует горожан с утра, выходя из-за горизонта и расстилая на тёмном небе полотно из синевы и пушистых облаков. Нева отражает ослепительно яркие солнечные лучи, будто выстреливая ими. Птицы в городе щебетали достаточно редко, поэтому лишь в садах, парках, лесах можно услышать весёлое посвистывание.       Помимо раритетных петербургских весенних дней Кондратий очень любил подснежники, которые он мог наблюдать на юге. «Немые жаворонки» (так он называл эти прелестные цветы) рождали в душе поэта новое вдохновение, чужеродное для него, казалось, неприятное, но такое интересное, притягивающее своей весенней свежестью. Жалко, что когда Рылеев брался за перо и уже успел написать пару строк, внутри всё умирало вслед за цветами, прозванными жаворонками. Грустно было наблюдать Сергею, как изящная жилистая рука, подрагивая, осторожно клала металлическое перо на желтоватую бумагу с недописанным, всего в одно четверостишие, стихом, как тонкие дрожащие пальцы вцепляются в кудрявые тёмно-русые волосы и сжимают их, как несчастный поэт стонет от бессилия и отчаянно скулит: «Боже милостивый, не дай творению погибнуть».       Князь видел в литераторе живой цветок, тот самый подснежник, умирающий так скоро. Кондратий всегда умирал душою, когда муза его бросала, ускользала, не давая себя поймать, и, прихватив с собой вдохновение, исчезала в пучине тьмы, ведь возможности дописать очередное произведение уже не было, и теперь оно осталось лежать где-то в архивах, далеко-далеко затолканных в ящики рабочего стола. Вновь возвращаясь в кабинет поэта, взгляд ясных глаз Трубецкого падал на бумаги, торчащие из ящичков. Столь забавная картина вызвала редкую, немного печальную, но одновременно счастливую улыбку. «Вот почему он перестал читать нам свои стихи», — несколько раз проносилась в голове столь огорчающая мысль, прерывающаяся из-за звонкого голоса Рылеева. Он что-то говорил о восстании, предлагал идеи, почти пел о том, что Сергей — их диктатор, лидер, спаситель русского народа, но сейчас это было не так важно для него самого. Он не слышал, лишь наблюдал за беспокойными карими глазами, за тем, как Кондрашенька кашляет в кулак, активно жестикулирует, точно молодая антилопа прыгает вокруг князя, от этого задыхаясь и уже не имея возможности ровно стоять на ногах. Начав новый монолог, Рылеев уже присел на рядом стоящий диван и поднял взгляд на высокого мужчину, вытирая пот с лица платком. Обратив внимание на состояние собеседника, Трубецкой вздохнул и подсел рядом и, напрямую встретившись глазами с поэтом, перебил:             — Кондратий Фёдорович, прошу сердечно меня простить, мне, право, очень интересно Вас слушать, но извольте сделать для меня одолжение: оставьте тему о восстании. Союз спасения отдыхает, и Вы отдохните в том числе. Зацикленность — это не всегда хорошо. Лучше расскажите мне о своих творениях.       Казалось, безобидная просьба князя озадачила Кондратия. Болезнь мешала ему переключиться с политики на литературу, поэтому минут пять-десять длилось неловкое молчание. Сергей заволновался: сердце забилось беспокойно, мысли пролетали в голове быстро, не позволяя на них зацикливаться, но не показал этого, а вскоре, снова услышав желанный голос, уже более спокойный, и вовсе расслабился, стараясь уловить каждое слово, слетающее из уст Кондраши и невооружённым глазом заметив, как вдруг повеселел его друг. Как он взбодрился — от болезни не осталось ни следа — и как заговорил! Те самые сладкие, кошачьи речи, с предвкушением ожидаемые Трцбецким. В качестве маленького праздника в честь того, что Рылеева, возможно, удалось оживить, он пригласил его за чашку чая, но не дома, а в саду.       Признаться честно, если сравнить с Кондратием, Сергей Петрович не слишком сильно любил природу. Да, он мог выйти в сад, насладиться запахом зелени и древесины, когда слуги стригли кусты из алых роз, посвистыванием весенних соловьёв, горячими поцелуями красного солнца, хоть и редкого, но бывалого, однако князь не был готов выехать куда-нибудь в лес, сесть на пенёк и вдохнуть запах листьев, хвои, услышать, как барабанит дятел, как ломаются ветки под лапами лесных тварей. Подобные прелести не доставляли ему удовольствие (в принципе, что ещё можно было ожидать от Трубецкого?), а Кондратий так любил, мечтал вновь воссоединиться с природой и написать оду светилу, но не мог он поехать один. Найти спутника — достаточно сложная задача. И вот, погружённый в эти угнетающие мысли, Рылеев сидел в беседке напротив близкого к его сердцу друга и смотрел куда-то вдаль.             — Кондратий, — тихо окликнул Сергей, коснувшись ладоней.       Откликнувшись на имя, поэт тихо вздрагивает и встречается с взволнованным взглядом, в котором было, казалось, что-то нежное, трепетное. Голубые огни соколиных очей пробирались до самой души и грели её своим неземным теплом. Рылеев снова провалился, но уже в океан чувств, горячих, разбавленных страстью, которых он испытывает к этому замечательному человеку. Но его столь резкое исчезновение из реального мира заставила Сергея Петровича засуетиться сильнее.             — Кондратий, всё хорошо?       Он слабо закивал. Его пальцы скользнули по горячему запястью князя, потом по тёмной бархатистой ткани мундира, задумчиво вернулись обратно на запястье и начали обводить каждую костяшку, сухожилие, еле заметные, белые шрамики, свежие царапинки. Трубецкой сам почти упал следом за Кондрашей, но мешала годами выработанная собранность, помогающая сохранять внимательность. Обратив ещё большее внимание на действия любимого мужчины, Сергей не выдержал:             — Кондратий! Не тяните меня за душу! Будьте любезны отзываться!       Рылеев тут же встрепенулся, словно петух на заре. От осознания произошедшего он переменился в лице: стал немного печальным, понурил голову, будто хотел зашмыгать носом и отпустить волну слёз по свободному течению. Такая картина расстроила, княжеские замашки дали о себе знать не в самое лучшее время.             — Прошу простить меня, князь, я просто… — тяжко сглотнул, -… просто скучал.       Сергей замолчал. На бледных щеках загорелся стыдливый румянец. В качестве искупления вины, мужчина взял в ладони хрупкие руки и начал целовать их, с трепетом, безграничной заботой. Уже давно плевать на приличия, на то, что сейчас, возможно, на них смотрит какая-нибудь горничная или камердинер. Сердцем чувствовал князь, что неутешительная буря творится в душе литератора, что он сам хочет спрятаться, молится, чтобы снова услышать тот нежный бархатный голос его Серёжи, уютного и ласкового, словно котёнок.             — Кондратьюшка, Кондраш, прости меня. Мой хороший, иди ко мне.       Князь вывел его из-за стола и усадил на свои колени, потом зарылся носом в русые, слегка кудрявые волосы, перед этим поцеловав в макушку. Руки устроились на утончённой талии, прижимали к крепкому солдатскому телу. Кондратий слышал дыхание, тревожное биение сердца, ловил руками солнечные лучи, греясь.       Неловкое молчание длилось долго. Сергей Петрович уже сто раз пожалел о словах, сказанных им, и лишь ждал, боясь снова не уследить за языком. А Кондратий Фёдорович наоборот ждал его последующих действий, монологов, и, казалось бы, не дождался. Уже приоткрыл рот, отведя взгляд и готовясь начать объясняться, как Трубецкой первый прерывает молчание, ревностно шепча и в перерывах между несколькими словами целуя поэта в висок:             — По кому ты скучаешь? Кто тревожит твоё сердце?             — По природе-матушке я скучаю, Серёженька, — вздохнул и устроил голову на плече, зажмурившись от не слишком приятных на ощупь погон. — Но не могу я один поехать, сам понимаешь. Нет рядом со мной человечка, который также бы восхищался нашими богатыми лесами.       В этот же миг Сергей успокаивается, с жалостью глядит во влажные, большие карие глазки и, прикрыв собственные очи, улыбается с такой заботой, будто перед ним сидит не взрослый мужчина, родственная душа ему, а маленький мальчик, кровный сын. В груди горит любовь, дикое нежелание отпускать это чудо, земного ангела, невинного и столь чистого. Светлые чувства затмили всё, даже факт того, что Трубецкой далеко не сторонник природы             — Поехали, душа моя, — заворожено тараторит и, не веря своим же словам, расцеловывает Кондратия, — поехали! Чего же мы ждём?!

***

      Петербург красив, когда светит солнце, особенно когда радует горожан с утра, выходя из-за горизонта и расстилая на тёмном небе полотно из синевы и пушистых облаков. Птицы в городе, в Адмиралтействе и на Сенатской площади, щебетали достаточно редко, поэтому лишь в садах, парках, лесах можно услышать весёлое посвистывание.       И Сергей в этом убедился. Когда он усадил Кондратия на коня, потом вскочил сам и поскакал в сторону леса, где-то внутри боролись два чувства: отвращение и счастье. От этой борьбы князь негодовал, но, услышав, как весело щебечут воробьи, как барабанит дятел, хрустят ветки под лапами зверей, как под листьями бегают всякие мышки, душа сразу стала спокойна. Сопровождалось это глубоким вздохом, после которого Кондраша прижался к спине Трубецкого и сонно замычал.             — Тебе хорошо, Серёженька?       Он долго не отвечал, до тех пор, пока они, нагие, не окунулись в озеро, не засмеялись, словно дети малые, не обсохли, оделись да присели на пенёчки. Форма князя валялась комом — к чёрту её. Устал уже Сергей от всего, что связано с войной, гвардией, да вообще со службой. Главное, что рядом Кондратий, милый душе поэт, любезный друг, лучик в кромешной тьме, игривый котёнок, что так часто льнёт к сильному плечу, мурлычет и улыбается также, по-кошачьи.       Усаживая на колени Рылеева, князь вдыхает свежий воздух, ощущает, как ветер треплет его по тёмным волосам. Утыкаясь в светлую грудь, Трубецкой довольно мычит, что-то бурчит себе под нос, покрепче обвивает талию литератора и выдаёт тихо-тихо, будто это кромешная тайна:             — Да, Кондраш, мне так хорошо…