Литературная порка

Папа не может так поступить. Дать расчет их домашнему учителю Карлу Ивановичу. Папа сказал, что мы с Володей уже большие стали и нам нужно серьезно учиться. В Москве и с новым гувернером. Так жалко милого Карла Ивановича. Добрый старик. Он жил в поместье, столько я себя помню. Его наняли, как гувернера Володи, а потом и меня. Карл Иванович добрый, хоть и может поставить в угол на колени или огресть несколько раз деревянной линейкой за особо вопиющие преступления, вроде упрямства и непослушания. Последний раз я получал линейкой за категоричный отказ заниматься переводом. "Илиада Гомера". Скучно же. Но тогда Карл Иванович дал четыре раза линейкой. Никогда так много. У меня были чувства обиды вселенского масштаба. Даже подумал, что больше не люблю Карла Ивановича. Вот бы сейчас такое настроение было. А то очень уж жалко, что Карл Иванович нас покинет, а мы уедем в Москву учиться серьезно. Чтобы не сожалеть, надо рассердиться. Чтобы опять была обида на Карла Ивановича. И вот урок. Володя успешно сдал свой перевод наизусть. Карл Иванович его похвалил. Настал черед моего перевода. Я его знал, но Карлу Ивановичу сказал. - Я не подготовился. - Учи тогда сейчас, - сказал Карл Иванович. - Не хочу. - Кукольная комедия какая-то! Шалунья мальшик! Не хочешь, тогда делай новый перевод. Смотри: от сих до сих, - Карл Иванович отметил карандашом в учебнике немецкого. Боже, милый Карл Иванович даже не злиться на упрямство и непослушание. Какой же он добрый сегодня. Тоже не хочет расставаться. Расставаться во век. Будет гувернером в другой семье. Я ревную. Карл Иванович ушел в соседнюю комнату общаться со слугой Николаем. Было слышно, о чем они разговаривают. Как же милому Карлу Ивановичу больно. - Да, теперь я не нужен стал, меня и надо прогнать; а где обещания? Где благодарность? - говорил Карл Иванович. Какое же это горе. Я чуть не плакал над учебником немецкого. Нужно срочно разозлиться на Карла Ивановича. Пусть накажет. Тогда будет не так больно. А, может, не злить его, а крепко-крепко обнять? Тогда я разрыдаюсь, как маленький, а рядом Володя. И папа с маман узнают. Папа передумает отправлять меня в Москву. Останусь с Карлом Ивановичем, но без Москвы? Вот уж нет. Я давно ждал, когда отец отвезет меня в Москву, значит вырос. Надо разозлиться на Карла Ивановича. А для этого нужно разозлить его. Стало быть переводом я не занимался. И когда Карл Иванович вернулся в классную, то увидел пустой лист. - Кукольная комедия! Почему ты не переводишь? “Потому что мне больно расставаться”. - Потому что не хочу, - я сказал в максимально наглой манере. - Николай, - это было сказано строго. - Не буду ничего учить и переводить. Я уже знаю немецкий. - Николай, - его уже сказано не просто строго, но и жестко. - Я знаю немецкий, - вновь в наглой манере сказал я. Карл Иванович сказал какую-то сложную фразу на немецком и спросил перевод. Я угрюмо молчал. - Вы не знаете немецкий, молодой человек. До знания вам еще далеко. Еще учиться и учиться. “Угу учиться, но в Москве. Вот бы тебя с собой в Москву взять”. - Больше учить не буду, я так решил, - нагло сказал я. - Линейка, Николай, наклонитесь над столом. Я этого ждал. Несправедливо, ведь я его люблю. А он меня. Я всегда ненавидел моменты с линейкой. Этот не исключение. Несправедливо, на того, кого любишь, рука не поднимется. Карл Иванович - козел. Наклоняюсь над столом. Скорей бы боль, скорей бы злость. - Невозможное поведение. Первый удар (через одежду). Больно. Козел. - Вы будете учить немецкий. Второй удар. Больно. Баран. - Кукольная комедия какая-то. Третий удар. Больно. Очень больно. Его любимое выражение. От другого гувернера не услышишь. - Сделаете сегодня же перевод. Четвертый удар. Как же много. И больно. Где злость? - И выучите наизусть перевод, который задавался на сегодня. Должны успеть до отъезда. Пятый удал. Больно. Никогда так много не было. Вот какие воспоминания о себе ты хочешь оставить, Карл Иванович. Кто любит - не дает пять раз линейкой. Оуч. Уже шесть. Карл Иванович отложил линейку. Я поднялся. - Просите прощения. - Никогда! Обычно после порки я сразу извинялся. Но сейчас наконец пришла злость. - Тогда в угол. Какой же он добрый, не продолжил пороть, а следовало бы. Я бы себя выпорол сильнее, будь на его месте. Итак угол. Я плачу. Плачу в голос. Карл Иванович подошел и встал рядом. - Не говорите отцу, что я плачу, - сказал я. - Не скажу. Но, Николай, что за поведение? Что с вами сегодня такое? - Тоже, что и с вами, не хочу расставаться. Карл Иванович отпустил Володю, а меня посадил на колени. Долго утешал. Я попросил прощения. И попрощался.