Разбуди меня

✧ ✧ ✧

      — Объект найден вместе с жертвой в квартире, — шипящая рация. Следователь наклонился к брошенной возле плиты маске оленя, хмыкнул и подозвал фотографа, чтобы он обозначил улику. — Это он. Да. Да, мы разберёмся с этим, кэп.       Маньяк не сопротивлялся и молчал, как воды в рот набрал. Многие знакомые лица были здесь, но им нельзя показывать огорчение или разочарование, уж тем более злость и ненависть — нарушение установок. Его выволокли на улицу, вода уже стекла в люки и каналы, только на участках открытой травянистой земли собирались лужи. Без сопротивления сел в полицейский фургон, приложился затылком о холодную стену и выдохнул, вытягивая ноги. Двери закрыли, машина качнулась, всё затихло.       Жаль. Безумно жаль. Он не знал, как теперь посмотрит в глаза Виён и Данби.       Сонхуна забрала скорая. Внутренние повреждения серьёзные, они не позволяли парню подняться с кровати, передвигаться, даже элементарно дышать и двигаться было нескончаемо больно, и всё, что он мог, — плакать. Этот парень совсем не заслужил такого обращения. Он скромен, умён, воспитан, начитан и вежлив — таких людей жизнь должна носить на руках, а выходит совсем наоборот. Теперь у Хисына не было никаких романических чувств к парнишке. Отвратное нечто, разрывавшее его сознание на за и против, испарилось. Хотелось бы, чтобы вместе с ним испарился бы и весь месяц из жизни… для всех…       Коп дёрнул дверцу переднего сиденья и сел за руль, поворачиваясь к окошку, за которым сидел Хисын.       — Едем. Смотри без шуток. И знай, что мы все не простим тебя за Виён и Данби. Ты уж прости, друг, но нет.       Фургон задрожал, мотор завёлся. Он знал, что жена приедет к нему. И он не знал, как теперь сможет дышать с ней одним воздухом.

✧ ✧ ✧

      — Дорогая, маме нужно уехать ненадолго, ты должна будешь посидеть с бабушкой, ладно? — после звонка из полиции её руки не переставали дрожать, она всё время подтирала глаза от слёз и пыталась говорить с дочкой, чтобы отвлечься. Данби видела, что с мамой что-то творилось, но никак не могла понять, из-за чего это. В её голове опасно громко кричало РАЗВОД.       — Не переживай, ступай. Данби, пошли сыграем на каягыме. Ты давно хотела научиться на нём играть, — бабушка взяла девочку за руку и потянула в дом, сразу переключив внимание — уж бабушка-то знает, чем внуки любят увлекаться. Виён благодарно поцеловала пальцы правой ладони и приложила к косяку двери, закрывая её и выдыхая с тяжестью.       Приезжать в участок очень трудно. Но она не могла не.       Доехала сама на общественном транспорте, сейчас такси стоило слишком дорого, а экономить деньги, видимо, придётся нехило, всё-таки заработок мужа теперь стоял под вопросом. Под очень большим с негативной пометкой. Если удастся, она сможет получить мизерное пособие от государства, но этого вряд ли хватит, чтобы позаботиться о двух детях, школе, еде и оплате частого дома. Конечно, муж в тюрьме будет работать и присылать деньги, и нет, она совершенно не думала сейчас о разводе. Никогда. Что бы ни случилось, она всегда будет его поддерживать.       Слёзы прыснули из глаз, и Виён достала платок из шерстяного пальто, утирая их. Задняя часть автобуса подскочила на кочке, и женщина взялась за поручень, всхлипнув.       Участок находился не так далеко от дома её родителей. Что уж там, Вонджу совсем маленький город в провинции, так что тут до каждого пункта минут десять езды, не больше. Заходить внутрь тоже страшно до безумия, но только от мысли о запертом там муже сердце обливалось кровью. Храбрясь, надув упёрто ноздри, Виён поднялась по ступеням и вошла в участок, растерянно пробегаясь взглядом по дежурным полицейским. Один из них, большой мужчина с усами, подошёл к ней и осмотрел с ног до головы, приметив живот.       — Виён, верно?       — Да. Где Хисын?       — Пройдёмте. Мне очень жаль, — с сочувствием проговорил он, кивая за собой. — Вы очень смелая и мудрая женщина, раз явились сюда. Знаете, не каждая после… такого решиться снова увидеться со своим мужчиной.       — Спасибо, — отрезала она, не желая вести разговор с другими. Ей нужен только он.       Хисын сидел в одиночной камере, ожидая гостью. Царапал пальцы и стучал ногой, боясь встречи по-настоящему. Он вспоминал всю свою жизнь, и не всплыло на памяти ни одного плохого момента, только безграничное семейное счастье и уют. Ему не описать словами как жаль. Слыша издалека две пары шагов, он заранее настроился на (РАЗВОД) самый худший вариант событий.       Когда она, в привычном пальто, сапогах и собранных волосах, появилась по ту сторону решётки, Хисын неловко встал и поднял побитый виноватый взгляд на жену. Он ожидал увидеть всё, от ненависти до безразличия, но никак не сожаление и печаль в больших карих глазах. Это добило его окончательно, и когда дежурный отошёл, чтобы супруги поговорили, Хисын дал волю слезам. Он не мог смотреть на то, как его жена плакала.       — Любимый, посмотри на меня. Сейчас же, — он не смел ослушаться, подошёл максимально близко, и его ухватили за руки. Её запястье настолько тонкие, что без проблем пробирались между прутьев. Почувствовав родные касания, он ещё сильнее размяк. Но взгляд держал. Смотрел сверху вниз на жену, которая даже сейчас жалела его, такого подонка. — Сделанного не воротишь. Я не хочу ничего говорить про то, что произошло. Я не знаю, как не замечала этого, и даже не думала, что… — вздох. — Данби очень любит тебя. Она не представляет жизнь без папы. Поэтому… Хисын, — это тяжелее, чем она думала. Ей хотелось быть жёсткой, хотелось пресечь всё на корню, выставить условия, но только один вид раскаяния делал из неё всепрощающую.       — Милая… мне нет прощения, я… боги. Забирай Данби и уезжайте. Я не хочу, чтобы моя дочь потом прославилась, как дочь убийцы. Это самое худшее для меня, что может быть, и…       — Хисын-и, — Виён сжала его ладони в своих. — Никакого развода не будет. Никогда. Слышишь? Если нужно, мы уедем в другой город, где тебя не будут знать, но никакого развода. Это единственное мое желание. Пожалуйста…       — Виён, нет, ты… — он покачал головой. — Это слишком…       — Считай это наказанием за то, что ты сделал, — Виён потянулась наверх, и Хисын не сдержался, наклонился и поцеловал жену, пускай через прутья клетки сделать это почти невозможно. — Я бы хотела, чтобы твоё неумение сдерживать обещания было нашей единственной проблемой. Очень хотела бы.       Виён ушла, а Хисын остался.       Он сел на железную койку и уткнул лицо в ладони, рыдая навзрыд.       Что теперь будет? Никто не мог знать.

✧ ✧ ✧

Полгода спустя

Апрель, 2002

      Зарплата за отработанные тяжёлые часы отправлялась абсолютно вся домой. Ему не нужно ни копейки на себя, совсем ничего не покупал, только работал не покладая рук. Остальные заключённые кидали на него косые взгляды, обсуждали за глаза, а иногда и созывали на «разговор», где избивали все разом до того, что имя своё забывал. И поделом — говорили они. Мало того, что насиловал и убивал, так ещё и слылся открытым пидором. И только из-за жены и двоих детей никогда дело не доходило до смерти, ведь жаль всё-таки; пускай заключённые здесь жестоки и порой бессердечны, у них всё равно были любимые девушки и жёны, тоже были дети, и они понимали, как это тяжело для скучающих и ждущих дам.       Сегодняшний день стал одним из самых спокойных, потому что новость о визите распространилась на весь блок и каждый мужик здесь знал, что жена Хисына с детьми должна приехать и навестить. Негоже отправлять его избитого и полумёртвого, женское и детские сердца не выдержат такого, это будет совсем не по-мужски с их стороны. Перед самой встречей отправился на перевязку голени, в прошлый раз нехило побили, приходилось восстанавливаться у врача.       Раздевшись без стеснения и сев на кушетку, Хисын отдал больную ногу на попечение тюремному медику. Тоже мужчина, тоже со своими заскоками, только вот он на доброй памяти никогда никого не травил и грязью не поливал — его дело лечить, а не калечить.       — Слышал, к вам сегодня супруга приезжает с детьми, — заговорил док, снимая старую марлю и проверяя раны. Кроме порезов ещё есть трещина в кости, которую зафиксировали трубкой и хомутом. Раны загноились, так что он принялся промывать их и снова обрабатывать в несколько этапов.       — Да. Давно не видел и не слышал их. Очень скучаю, — он поёрзал и достал из напоясной сумки кошелёк, в котором хранилась общая фотография. Вытащил её и показал доку, тот осмотрел её несколько секунд и продолжил мазать. Хисын вздохнул и сам посмотрел на снимок, приглаживая пальцами улыбающуюся ещё беременную Виён.       — Красивые. Дочка совсем принцесса, — без тени зависти.       — Не то слово. Сейчас родился сын. Не верится, что смогу сегодня увидеть его. Пусть всего на пять минут, но мне кажется, что моё сердце остановится. Смешанные чувства. У меня пожизненное, но через десять лет позволено подать на УДО, точнее, через девять с половиной. Жду не дождусь этого дня. Тогда моей Данби будет уже семнадцать, она будет уже очень взрослой… а Дангу будет только десять. Мне так жаль, что я не смогу увидеть, как растёт моя дочь…       Он сумел сдержаться от чувств и убрал фотографию подальше. Док только сочувственно кивнул, забинтовывая ногу, и похлопал по бедру, поднимая взгляд в глаза.       — Вставай, боец. Иди готовься к разговору.       С того самого неблагополучного ноябрьского дня его больше не тревожили преступные мысли. Он стал прежним собой, которым всегда и был, и он давно уже не пытался найти ответы на вопросы, да и вопросы эти остались позади. Сейчас он старался жить сегодняшним днём, ведь непонятно, останется ли он жив к вечеру, настанет ли для него завтра в этой глуши, где целый день приходилось непосильно работать. Зимой ещё ничего, никакого пекла, лишь холод и стужа, а в знойную жару трудиться в поте лица на улице… ад. Сплошной. Заслуженно.       К нему в камеру пришёл дежурный, когда настало время разговора. Руки сковали по правилам, ещё не дошёл до доверия ходить без наручников, несмотря на идеальное поведение и полное послушание назло всем остальным заключённым. Сердце трепетало, как при первой встрече, он словно ещё раз собирался на первое свидание в шестнадцать лет — тогда они были совсем уж молодыми. Сейчас им по тридцать, и сейчас не самые лучшие времена.       Хисын зашёл в непривычную камеру с перегородкой посередине.       — У вас всего пять минут.       Дверь захлопнулась. Хисын посмотрел через стекло, где увидел Виён, слабо улыбающуюся, грустную Данби и совсем крохотного и ничего не понимающего Дангу. Малыш с любопытством осматривал помещение и тянулся потрогать дырявое стекло, и вскоре Хисын увидел, как прижались крохотные ладошки к прозрачной поверхности. Румяные, розовые, мягкие…       Слёзы. Снова слёзы.       — Мы так давно не виделись, милый, — Виён посадила Дангу на второе колено, потому что на соседнем сидела Данби. — Дочь, поздоровайся с папой.       — Пап, — её губы задрожали, глаза заслезились, и она крепче обняла пингвинёнка, дарующего отцовское тепло. — Я скучаю. Когда ты сможешь вернуться домой? Ты уже очень долго работаешь!       — Нескоро, милая, — он поджал губы и сел ближе, чтобы увидеть близких. Хотелось взять за руки, поцеловать во лбы и обнять, прошептать, что никогда их не отпустит, но нельзя. Он коснулся скованными руками стекла, и Данби протянула ладонь, прислоняя к его большим через прозрачный барьер. От этого стало ещё больнее. — Я обещаю, что приду. Я сделаю всё, чтобы вернуться. И буду зарабатывать так много, чтобы мама купила вам всё, что вы только захотите. А потом… вернусь я, и куплю тебе целый Диснейленд, принцесса.       — Правда?.. — Данби заплакала, её крупные слёзы повалили по щекам, и она уже не могла связать звуки в слова. — П-папа-а…       Виён обняла её, сама едва сдерживаясь. Хисын не мог ничего сказать, он только пересёкся взглядом с женой, и они оба понимали, как тяжело приходилось друг другу. И всё-таки он должен сказать:       — Мне пообещали, что через десять лет я смогу получить возможность на УДО. Так не делают для моих случаев, но у меня много заслуг перед городом и законом. Правда, сказали, что если хоть один промах… — он покачал головой. — Я вернусь. Увидите. Через девять с половиной лет мы снова будем все вместе.       — Девять лет… — Данби всхлипнула и выпрямилась, взглянув на пингвина в своих дрожащих руках. — Пап… у тебя там есть мягкая кровать и телевизор, правда?       — Конечно, золото, — улыбнулся он сквозь боль. — Конечно есть. У твоего папы есть всё.       — Пап, — Данби положила игрушку на столик и отсела, складывая руки на груди. — Я отдаю его тебе. Он должен быть с тобой! Я назвала его Кукуми, и… я просто хочу, чтобы он был у тебя, пап.       — Золото, это… — он посмотрел в глаза Виён, и она лишь пожала плечами, не зная, что и сказать. — Конечно. Обещаю, что мы с Кукуми вернёмся домой вместе. Хотя, возможно, вместе с нами приедет кто-то ещё. Может, тут Кукуми найдёт себе подружку? — он улыбнулся и ткнул пальцем в отверстие. Данби рассмеялась сквозь слёзы и потянулась навстречу, просовывая свой пальчик туда же. Они коснулись кожей, и это почувствовалось, как разряд тока.       Хисын не выдержит ещё одной минуты с ними.       — Время закончилось, господа, — объявил дежурный.       — К… конечно, — кивнул Хисын, помня: ни единого промаха. — Моя дочь принесла мне игрушку, могу я получить её? Она по ту сторону комнаты.       Смотритель взглянул непонятливо на заключённого и хмыкнул, дёрнув плечом.       — Ступайте к себе в камеру и ждите.       Он ушёл не прощаясь, понимая, что больше не мог смотреть на любимых людей. Только он зашёл в свой блок, как перестал сдерживать слёзы, и уже внутри камеры просто лёг на железную неудобную койку, предаваясь отчаянию и горестям, застигшим врасплох. Прошло двадцать минут к тому моменту, как всё-таки явился какой-то парниша в форме и отдал игрушку, никак не комментируя. К ней прилагалась записка:

«Мы тебя любим, пап. Очень сильно. И Кукуми тоже передаёт, что любит тебя. Я не знаю, что такое развод, но не делайте этого с мамой. Пока-пока!»

      У него нет ни мягкой кровати, ни телевизора, ни хороших соседей. Но теперь у него есть игрушка-пингвин в свитере. Та самая коллекционная из телевизора.