Ошибка

Вторник, 19:56.

      Шутка или нет, но Моен не могла найти себе места. Куда бы ни глянула — везде видела слишком открытые места, чтобы прятаться в них. И даже пугающая темнота казалась ненадежной и чересчур светлой для того, чтобы поглотить рамки тонкого тела. Как будто все уголки мира резко зажглись свечами, и теперь не оставалось ни единого места, где можно переждать бурю. Все бункеры подорвались. Моен обречена на смерть.       Прятать нужно было от радиации. От ядовитого фосгена, который был опаснее любого газа. Нужно было укрыть слизистые от токсичного воздуха, но ничего не могло спасти. Эсла должна была помереть сегодняшей ночью.       Это ощущалось ужасно. Нервозность в каждом вздохе, и даже белесые волосы начали подвиваться на концах от страха. Моен хотела занимать как можно меньше места, поэтому сжалась на кровати, приблизив острые коленки к груди. Позвоночник разрывал мраморную кожу спины. Ступни очень сильно мерзли. Это походило на сумасшествие — то, что Эсла ощущала. Такое волнение еще никогда не нападало на костлявые плечи.       Завтра просто важный день. В этом нет ничего такого — нужно просто продемонстрировать вызубренный материал. Всего лишь пара часов пытки. Дальше можно дышать свободно.       Страшно. Ей было катастрофически страшно, потому что стипендиальное исследование было слишком рискованным. Твистрон не так хорошо изучен, поэтому надеяться, что судьи воспримут предложение адаптировать материал под аппараты искусственного дыхания с легкостью — бред. Нужно было просчитать, какие вопросы зададут. И перепроверить математические исследования, потому что это было слабой точкой мозга Моен. Ей обязательно нужно этим заняться. Но голова так сильно болела, что Эслу вот-вот бы вырвало, если бы она приблизилась к исследованию.       Проверять там нечего. Каждая страница вылизана до блеска, и не только ей. Сложно даже предположить, сколько умов вложилось в консультацию этой сжавшейся трусихи. Сколько слов поддержки выражено, сколько веры вложено, а Моен не может найтись и трясется, как волокно на ветре.       Ей нужно отдохнуть — критически, необходимо важно поспать. Последние дни Эсла просыпалась среди ночи и не могла ничего понять. Как будто мир гас в легкой серой дымке, которая застилала каждый миллиметр комнаты. Окружение тонуло в непонимании мозга, и Эсла пыталась сопоставить факты, но ничего не получалось. Мозг слишком устал. Нужен был качественный отдых, только проблема в том, что Моен никогда не понимала, что такое отдохнуть.       Провести время с друзьями? Это занимало катастрофическую часть эмоциональных сил. Поддерживание маски — аспект необходимости. То же самое, что дышать, только тело не могло делать это автоматически. Если бы Моен расслабилась и продемонстрировала все то, что крылось под мрамором, то Листа с Лео испуганно вскочили и закричали. Они бы увидели огромную дыру вместо лица. Зияющее ничего.       Пустоту.       Усмешка. Как же он попал, засранец.       Моен под маской хранила пустоту. Но, по крайней мере, ее можно было перекрыть второстепенным.       Учиться у нее не было сил, как бы странно это ни прозвучало. Голова дымилась, а слова накладывались друг на друга. В какой-то момент Эсла даже подумала, что у нее развивалась дислексия. Чтение становилось невозможным; буквы сплетались друг с другом, образуя кружащий хоровод.       Спать не получалось, хотя раньше это был чудесный способ восстановиться. Моен могла проспать по пятнадцать часов, бодрствовать еще пять и вновь провалиться в бессознательное. Своеобразный образ избежать мир. И самый лучший метод борьбы, который так нечестно у нее отобрал собственный же мозг.       Единственное, в чем виделось спасение, — темнота и молчание. Обычно Эсла выключала свет, закрывала дверь и упиралась лицом в подушку. Просто чтобы… просто. Не было ответа. Да и она не хотела отслеживать. Ей нравилось концентрироваться на отсутствии мыслей, и как же разочаровывало, когда мрак головы рассеивался от яркой вспышки идеи. Или пролетевшего диалога. Или загоревшегося образа — всегда разного, всегда раздражающего.       Если бы в голове была переключающая кнопка, Моен выделяла бы неделю, когда показатель активности не горел. Пресекла бы всякие попытки анализировать на корню. Возможно, это принесло бы успокоение. Может, Эсла наконец расслабила бы спину, потому что, честно говоря, плечи ужасно болели. Ей требовался качественный массаж, но подпустить кого-то к обтянутому кожей позвоночнику — самоубийство. Слишком слабая точка тела. Моен слишком уязвима, когда кто-то трогает спину.       Хотелось спать. Горели глаза. Нос закладывало, и Эсла готова была поклясться, что заболела. Простыла от собственного же холода, не меньше. Или от резкого перепады температуры после последнего разговора с Хенсеном. Поразительно, что лодыжка не так сильно ныла. Моен предполагала, что как минимум надорвала связку, с условием скорости и неловкости движения.       Стоит отдать должное — реакция что надо. По крайней мере, Эсла сохранила возможность быть в строе. Это уже приятно. На это все положительное, связанное с…       Хватит. Достаточно — все мысли и так погрязли в расплавленной карамели. Подрагивающие руки утеряли возможность прикоснуться к чему-либо без страха прилипнуть, потому что сахар облепил каждую частицу ладоней.       Спать. Спать, нужно спать. Эсла потянулась к настольной лампочке и только взялась за язычок, как дверь раскрылась и с прохладным воздухом затек цветочный парфюм. Моен радостно вскочила и бросилась в объятия.       — Мамочка!       Мария крепко обнимала. От нее пахло жуткой усталостью вперемешку с розами, и это был аромат детства Эслы. Тоненькая девочка хваталась за ткань свитера так, словно от этого зависела жизнь. И в низу живота бурлило счастье. Мама дома.       — Привет, родная, — женщина мягко поцеловала дочь в макушку, после чего разорвала объятия и прошла на кровать. Моен прыгнула туда же кошкой и довольно улыбнулась. — Боже, я думала, что не успею. Рейс задержали.       — Все хорошо. Главное, что ты приехала, — губы дрогнули. — Я так рада, что у тебя получилось приехать до защиты…       Мария светло улыбнулась и мягко коснулась впалой щеки девочки.       — Ты у меня совсем исхудала, лисенок. Нормально питаешься, пока я уезжаю?       — Да, — ложь. — Просто стресс перед конференцией. Я так переживаю. Меня постоянно тошнит и я не могу спать. Мне очень страшно, мам, я боюсь.       Женщина устало улыбнулась и обняла подрагивающую дочку. Эсла зарылась носом в светлые волосы, глубоко вдыхая. Так ощущалось успокоение.       — Малыш, даже если не получится, ты знаешь, что я поддержу тебя. Поедешь учиться, куда надо, только не насилуй свой организм.       — Это вопрос принципа, — пробурчала Моен. — Я не смогу спокойно учиться, зная, какие суммы ты отваливаешь.       — Эсла, тебя этот вопрос вообще не должен волновать. Моя обязанность, как родителя, выучить тебя. Тем более, неужели ты думаешь, что я ничего не откладывала?       Моен напряженно отстранилась и немного поежилась. Быть ребенком — это… непозволительная роскошь. Это именно то, что сейчас нужно было. Поболтать с мамой, понять, что за спиной кто-то есть и… черт возьми, расслабиться. Все тело словно сняло каменные оковы.       — Ты выглядишь очень уставшей.       — Ты бы знала, что у меня происходит на работе… проектов — тьма, а времени не хватает, — Мария покачала головой, пресекая тему. — Ты тоже изнеможённая. На учебе все хорошо?       — Да.       — А с ребятами?       — Да.       — А в школе? — Мария прищурилась. Эсла неловко поджала губы.       — Мне… доверили курировать одного сложного человека, скажем так. И завтра этот придурок поедет со мной на презентацию. Я и так волнуюсь, а этот… он все испортит. Я его так сильно ненавижу, что один факт близкого нахождения вводит в сумасшествие.       Моен плюхнулась на подушки, укрываясь одеялом. Мария легла рядом и внимательно посмотрела на дочку прежде, чем улыбнуться уголком губ и понимающе прикрыть глаза.       — Ты всегда умеешь собраться, лисенок.       — Да, но он невыносимый. Мам, я его правда ненавижу. Вот просто на дух не переношу.       — Опасная эмоция, — женщина прицыкнула. — Ненависть… неправильно истрактовать можно.       — В смысле? — девочка нахмурилась, прикусывая губу.       — Не кусай губы.       Моен цыкнула и накрылась одеялом с головой.       — Лисенок, на ненависть уходит очень много сил, даже если заслуженно. Тем более, сильный негатив никогда не одинок. За ним стоит колоссальное количество эмоций. И… бывают ситуации, когда ты подменяешь понятия. К тому же, ненависть привязывает.       Эсла выглянула. Мама выглядела невероятно уставшей и почти засыпающей, поэтому девочка подкралась ближе и уютно устроилась в объятиях. Женщина перебирала белые прядки.       — А почему… привязывает? Меня только дальше отталкивает… Я не хочу видеть этого человека. Совсем.       — Видеть не хочешь. А сильные эмоции испытывать хочешь, поэтому и возвращаешься, — Мария хмыкнула. — По себе знаю. Ненависть приковывает сильнее любви, потому что положительное найти можно и в других делах, а вот злость не во всем позволишь испытать. Поэтому я продолжаю работать и не собираюсь менять деятельность. Злость — мотиватор.       Эсла слабо фыркнула. Как же знакомо.       — Это ничего не решает в любом случае. Я не привязываюсь к нему. Абсолютно. Он совершенно не тот человек, к которому можно… пристраститься.       — Пристраститься? — Мария хмыкнула, закрывая глаза и широко зевая. — Пристрастие может быть только к чему-то плохому. К алкоголю, наркотикам. Про людей мы говорим «привязываться», Эсла.       Это было правильным словом. Пристрастие — вот, что применимо к Хенсен, потому что он не человек. В нем нет ни капли хорошего. Только плохое. Он — объединение всего отвратительного, квинтэссенция отвратительного.       Пристрастие — это верное слово. Моен знала наверняка.       — Ты меня в любом случае поняла. Мне противно от того, как человек не может контролировать эмоции. И постоянная злость — это тоже мерзко. Понимаешь, он как будто физический хранитель всех негативных эмоций, а я должна сбавлять его пыл. Разве я могу это сделать?       — Можешь. Злость — чудесная эмоция, если направить в нужное русло. Если он будет злиться в работе, это увеличит продуктивность.       — Насколько я знаю, в учебе у него все нормально. Он нагоняет программу.       — Тогда создай ему проблем. Осторожно только, чтобы агрессия не переливалась на тебя. Помоги с решением и во время общения учи контролю. Ты же мастер в этом деле.       Мастер — слабо сказано. Если бы нашелся в этом мире человек, который контролировал себя лучше Моен, он наверняка оказался бы мертвым внутри. Просто неспособным на какие-либо эмоции, потому что Эсла — пик горы сдержанности.       Девушка подложила руку под щеку и прижала коленки к груди. Сон активнее утаскивал в свои сети, и сил бороться не оставалось. Присутствие мамы давало ощущение безопасности. Поверить только, как сильно Эсла скучала по защищенности. Так, наверное, чувствуют себя детёныши под боком львицы. Мирные, ничего не понимающие, игривые и совершенно не беспокоящиеся о том, что сейчас что-то случится.       Моен скучала по безопасности.       Моен скучала по маме.

***

Среда, 15:00.

      Эсла тряслась. Если вчера ей казалось, что тело поразилось адской дрожь, сейчас, стоя перед комиссией, Моен искренне думала, что то было еле ощутимое подрагивание. Глядя на собравшуюся публику, на конкурентов, жюри, Виктора и изредка Эджилла, девочка ощущала подгибание коленок. В горле стоял ком. И вокруг все леденело от страха.       Очень холодно. Было очень холодно, хотя окна оказались закрыты, и лишь изредка гудел кондиционер, поддерживая приемлемую температуру.       Брось обледеневшее тело в горячую воду, Моен бы заорала от боли. От полученных травм. От разорвавшейся кожи. От непринятия чего-то согревающего, а значит, дающего жизни.       Девочка напряженно расправила плечи и заставила себя глотнуть воздуха. Дышать — важно. Без кислорода кружилась голова. Маленькие электронные часики показывали, что сердечко бьется больше сотни раз в минуту. И это не было нормальным. Каждый стук в горле отдавался. Тошнило. Жутко-жутко-плохо-плохо.       Бежать некуда. Как бы ни хотелось, некуда.       — Меня зовут Элисабета Моен. Мой проект посвящен твистрону — наноткани, которая может вырабатывать достаточное количество энергии при определенных манипуляциях. В исследовании я рассматриваю предположение, что правильное использование твистрона может позволить питать аппараты искусственного дыхания. Это сократит количество потребляемой энергии и существенно упростит ситуацию в больницах. Обратите внимание на инфографику.       Она говорила без остановки, не давая себя перебить. Следовала всем указаниям — смотреть в глаза каждому судье поочередно и изредка кивать в подтверждении своим словам. Это казалось таким элементарным — просто не затыкаться, просто выкладывать весь материал, который только есть за душой.       Твистрон должен помочь. Это было аксиомой — его свойств достаточно, чтобы применить в аппаратах. Проблема недостаточной изученности нановолокна — единственное, что мешало использовать его прямо сейчас.       В зале было так невероятно тихо, словно никого, кроме звучного голоса Моен не присутствовало в комнате. Все смотрели на исследования, считывали диаграммы и наблюдали за объяснением очередного химического уравнения. Все было так, как и должно — спокойно, безо всякого шепота. Все внимание на ней. И даже Хенсен не юлит, просто пепелит взглядом девочку. Не смотрит никуда, кроме её синих глаз. Это даже смущает, поэтому Моен строго запретила себе смотреть на какую-либо иную публику, кроме судейства в серых костюмах.       — Таким образом, твистрон — это великолепная экономия электричества. Достаточно просто погрузить наноткань в электролит, чтобы впитался заряд, а после этого твистрон пригоден к работе. Скрученные водородные трубки могут работать на генерируемой грудной клеткой энергии и, соответственно, замещать дыхание. Это действительно может спасти сотни людей. Так что…       — Мисс Моен, — старый судья нахмурил брови. Эсла осеклась, — исследование впечатляет, но что насчет деформации? Если волокно повредится, как человек сможет выжить?       — Твистрон нужно смочить электролитом, как я и сказала. Скрученное покрытие разделится на две области: положительную и отрицательную. Между ними будет перетекать электрический ток, так что повреждения как таковые наноткани не особо страшны. В случае чего, можно всегда оставлять аккумулятор с запасом электричества.       Судья удовлетворенно кивнул, но брови не расслабились. Дальше в зале возникла тишина, и Эсла поняла — здесь, наверное, и стоит прерваться. Доклад был рассказан в полной мере, и все, что оставалось, — ответить на вопросы.       Господи, лишь бы их было немного. Или, что лучше, не было совсем. Сонливость лишала всякого рассудка, так что Моен изо всех сил боялась допустить оплошность.       Сердцебиение — 109 ударов в минуту. Голова кругом.       — Если есть какие-то вопросы по исследованию, я…       Чья-то рука взмыла вверх. Эсла, прищурившись, выцепила сухого паренька лет двадцати. Девушка кивнула.       — Мисс Моен, а почему у вас в математическом просчете вероятности пропущено две ступени?       О, господи…       Моен мотнулась к листу с уравнением и быстро пробежалась глазами. Здесь… все было в порядке. Здесь точно все было в норме — она переходила от частного к общему, просчитывая каждый возможный…       Блять.       Она забыла расписать первые ступени решения.       О, господи.       Моен хладнокровно выдохнула через рот и обернулась на ждущего ответ парня. Судьи выглядели безразлично.       — Пропущенные ступени не играют роль на последующее развитие математических действий. Разложение последовательности — это мысленная работа, не требующая объяснения людям, которые имеют ученые степени.       Руки тряслись, поэтому Моен лишь сильнее вогнала ногти в ледяные ладошки. Сухой паренек задумчиво потер подбородок и привстал, чтобы его было лучше видно.       Если бы Эсла была ведьмой, она бы прямо сейчас прокляла эту худую фигуру. Парень схватился бы за окаменевшую грудную клетку и упал в конвульсиях. Его лицо бы побелело, а глаза навсегда запечатлели картинку ужаса.       Слава богу, что Моен была простым человеком. Слава богу…       — Да, но речь идет о научном доказательстве. Каждый шаг важен для детального понимания, — он склизко улыбнулся в ответ на леденеющее выражение лица Моен.       Эсла не знала, что ответить. Она истощилась настолько, что мозг отказывался воспринимать информацию должным образом. Просчеты не могли быть… обнулены из-за отсутствия элементарных вычислительных манипуляций. Это неразумно. И может дискредитировать весь труд Моен, поэтому сердце стучало, как бешеное, а перед глазами все плыло.       — Я не согласен, — послышалось ленивое с другой стороны зала. Эсла медленно повернулась на голос и…       Твою мать, Хенсен.       Что ты делаешь?       Она почти злилась.       И очень сильно боялась.       — Пропустить два шага — не так страшно в этом случае. Это то же самое, что опустить нумерование действий в дошкольном примере, — Эджилл хмыкнул, явно довольный собой. — К тому же, даже если Мо… мисс Моен сейчас пропишет недостающие манипуляции, это не изменит хода действий. А еще, — он показательно зевнул, — это займет еще больше времени доклада. Теория вероятности здесь второстепенна.       Парень раздраженно повернулся на равнодушного Хенсена.       — Извините, а вы где-то учились, чтобы так рассуждать?       — Если фамилия Буфстона вам что-нибудь даст, придется признаться его учеником.       — Но… профессор Буфстрон строго запрещает рассказывать о нем своим студентам…       — Ага, — Хенсен ухмыльнулся. — Но только тем, в которых не уверен. Не хочет, чтобы его имя порочили. Так что, в случае чего, вас бы он попросил сохранить его имя в секрете.       Эсла непонимающе хлопала глазами. Это защита.       Он защищал её — это очевидно. Хенсен не менял положения тела, выглядит все таким же расслабленно-скучающим, но глаза его сверкали огнем, а это значило только одно:       он защищал.       Защищал Моен, чтобы она не ударила лицом в грязь. Господи боже мой, это шутка. Шутка, какой-то изощренный механизм воздействия, чтобы Эсла прониклась уважением и после бросилась на шею в благодарящем жесте. Он наверняка воспринял её недавнюю угрозу как вызов, и теперь…       Сердцебиение — 111 ударов в секунду. Эсле уже плохо.       — Я тоже не вижу смысла расписывать два действия, — один из судей пожал плечами, глядя на побелевшую девочку. — Исследование меня полностью устраивает. Твистрон имеет широкий потенциал. С вашей стороны очень смело предложить именно его. Присаживайтесь. Следующий выступает мистер Раан.       Эсла удовлетворенно кивнула и отправилась на выход. Ей срочно нужно было умыться, иначе сердце могло остановиться от скорости. Это немыслимо — отделаться парочкой вопросов, в то время как обычные исследования изучают вдоль и поперек. Но тот парень… Господи, она готова была его ударить. Если бы только подвернулась возможность, Моен накинулась бы и превратила сморщенное лицо в одну картину — кровавую, еле различимую.       Она быстро шла по коридорам, вслушиваясь в шаги сзади. И все было бы хорошо, если бы звук не казался таким знакомым. Видеть Эда сейчас — не лучшее, потому что в глазах стремительно темнело, а руки дрожали слишком сильно.       — Эсла, — но голос… Моен развернулась.       Виктор остановился, смотря на девочку так спокойно, словно ничего сверхъестественного не происходило. Черные глаза скользили по бледному лицу размеренно, без всякой скорости. Либо мозг Эслы так замедлился. Андерсон быстро подошел к Моен и крепко обнял.       Дрожит. Дрожащее тело. Она — просто дрожащее тело.       Господи, ее трясло. Как будто внутри сходились тектонические плиты, заставляя внутренности жаться к стенкам. Эсле было очень холодно. И все еще панически страшно.       — Мне кажется, у меня паническая атака.       — Я чувствую, — он провел ладонью по позвонку, заставляя Моен прижаться крепче. Ее щека была плотно прижата к мужской грудной клетке. Его сердце билось спокойно. Удар-секунда-удар-секунда-удар-секунда-секунда-удар. Никаких отклонений.       — Мне страшно.       — Ты справилась. Исследование великолепное, тот парень — конкурент. Ему нужна твоя стипендия, а шансов нет.       — Лишь бы меня пропустили дальше… — Эсла закрыла глаза, шумно выдыхая.       — Пропустят.       — Хенсен… — девочка осеклась, собираясь с мыслями.       Хенсен — что? Спас? Защитил? Выступил поддержкой? Что?       Продолжать нет смысла, потому что вопрос не формулировался. Он просто… не возникал в голове, его не было, только крупицы осознания. Он попытался что-то сделать. Он и сделал, но эффект действия — каков он? Положительный с одной стороны, а с другой? Чего он добивался, если нужно было…       Голова сейчас треснет по швам от количества мыслей.       Виктор легко поцеловал девичью макушку, после чего провел ладонью по заплетенным в тугие косы волосам.       — Мне нравится, как ты сегодня выглядишь. Тебе идет это платье.       — Спасибо, — Моен слабо улыбнулась, хватаясь за его пиджак. — Почему ты вышел за мной?       — Эджилл рекомендовал.       Девочка оторвалась от груди и снизу-вверх посмотрела на спокойное лицо Вика.       Он — что?       — Зачем?       — Видимо, увидел твою панику. Я не успел разобрать эту эмоцию. Никогда не замечал её раньше.              — Не то, чтобы я…       Откуда. Зачем. Что он, блять, делает?       Она устала. Подумает об этом позже, когда произойдет… успокоение. Да. Когда сердце перестанет так колотиться, она обязательно проанализирует все произошедшее. И реплику Хенсена, и его огонь глаз, и особенно «рекомендацию».       Господи, а кто вообще так выражается? Как это было — «Виктор, рекомендую тебе сходить за этой чокнутой дурой». Так? Если да, фраза должна была произнестись самым скучающим, омерзительным и ленивым тоном, на который Эджилл вообще способен. Потому что помогать — дважды! — Эсле не входило в его обязанности. Все, что он должен был делать сегодняшним днем, — молчать и сидеть смирно. Так и произошло: Хенсен даже в машине ни слова не сказал. Залипал в свой телефон и изредка наблюдал за меняющейся картинкой за окном. Тогда что за черт с ним случился, и почему…       Помощь — это забота.       Забота — это не про Хенсена.       Про него — грубость, злость, неумение контролировать себя, агрессировать, создавать конфликты, вставлять палки в колеса,       но       не       забота.       "…бывают ситуации, когда ты подменяешь понятия"       Так вот, о чем говорила Мария. Хорошо, урок усвоен, ложное обнаружилось, но зачем, тогда… какая эмоция замещена? Какой мотив истинен? Что, блять, происходит в этой кучерявой голове, когда он действует подобным образом?       Дверь — та самая, из которой вылетела Моен десять минут назад, — открылась. Эджилл выглянул в коридор и с силой сжал челюсти, глядя на близко стоящую пару.       — Фотограф требует вас. Будьте добры, поторопитесь.       И он захлопнул дверь, нарушая правила регламента.       Эсла глянула на размеренного Виктора и, едва кивнув, отправилась в зал. Пара фотографий, и они могут ехать домой. Снова полтора часа в обществе Хенсена. С этой горой не подорвавшегося пока что динамита.       В зале вещал какой-то парень. Моен не особо концентрировалась на словах. Ей просто… не хотелось больше думать. Честно, её почти тошнило словами. Склонись сейчас над туалетом, изо рта бы полилась лавина непережеванных мыслей. Возможно, так было бы лучше. Ей бы стало легче, но… это физически невозможно.       — Вставайте посередине, — фотограф указал на плакат с наименованием конференции. Моен рвано кивнула и последовала рекомендации.       Может, он так же сказал? Иди за Моен — это просьба, рекомендация или настояние?       Вспышка лишила девочку зрения на миллисекунды. Она накрыла глаза ледяной ладонью и слегка нажала на нежную кожу век.              — А теперь вы, мистер Хенсен. Вставайте рядом с Элисабетой.       Парень слегка дернулся, но спорить не стал. Лишь пристроился рядом с удивленной Моен и натянуто улыбнулся.       — Что происходит?.. — Эсла глупо моргнула.       — Мисс Моен, смотрите в камеру.       Эсла перевела взгляд на вспышку и рассеянно вздернула уголки губ. Эджилл находился на расстоянии ладони, и это… это казалось очень странным. Так предельно близко, но невыносимо далеко.       — Мистер Хенсен, обнимите мисс Моен.       — Нет, — Эсла сложила руки на груди и закачала головой прежде, чем почувствовала горячую ладонь на бумажной талии. Глаза распахнулись, и девочка резко распрямила плечи, вытягиваясь.       Он не сказал ни слова. Только морозил огонь ладони о тонкий айсберг. Застывшая улыбка выглядела до черта наигранной, но Моен не могла свести взгляда с его лица.       Что он делает? Почему не спорит, почему держит руку на ее талии так, словно в этом нет ничего такого? Касание твердое, жесткое, словно… собственническое.       О, господи! Моен, где твой мозг!       — Прекрати на меня пялиться и просто улыбнись, — прошептал Эджилл, сильнее сдавливая косточки. Моен тихо пискнула и нахмурилась.       — Отпусти меня.       Он даже не думал. Только плотнее прижал к себе. Так, чтобы плечо и бедро девочки касались его угольного тела. Чтобы голова пошла кругом, а линия дыхания стерлась насовсем. Моен переступила с ноги на ногу, расправляя плечи, и с улыбкой приподняла голову.       Вспышка.       Господи, какое тяжелое у него прикосновение. На талии словно камень.       — Мы закончили, — фотограф распрямился, глядя на снимки. Эсла же ошпарено отскочила и непонимающе посмотрела на равнодушного парня.       — Что ты делаешь?       — Веду себя тихо и не мешаю твоему контролю эмоций, — он беззаботно пожал плечами.       Моен сильно нахмурилась, снова складывая руки на груди.       — Ты мешаешь.       — И чем же? — парень фыркнул, подойдя ближе. — Тем, что прикоснулся к тебе?       Моен судорожно вдохнула, выпрямляя спину. Она сухо подняла голову и поджала губы.       Внутри что-то верещало. Орало, будто по живой коже ножом проходятся.       — Своим присутствием.       Лишь бы он поверил. Лишь бы поверил в сказанное, потому что Эсла боролась изо всех сил, чтобы не согласиться. Не сказать пресловутое «да» в ответ на предположение, которое было чертовски, блять, правдиво.       Он прикоснулся и вывел из ступора. Он и его горячая ладонь на ледяной талии создали такой температурный вихрь, что голова кружилась, а сердце билось словно в последний раз. Он и его… костюм, который так красиво сидел на фигуре, его белоснежная рубашка и зеленый галстук, его уложенные волосы и смывающийся загар — это мешало концентрации.       Он и его защита.       Он и его помощь.       Он и… он.       Это все так сильно мешало, вводило в такую жуткую непонятицу, что начало сентября ощущалось горькой зимой. Когда вокруг холодно-холодно и темно, а фонари светят слишком блекло, чтобы поглотить хоть каплю тьмы. Хенсен ощущался январем. Началом года — тяжелым, с огромной работой впереди, нагруженным. И таким далеким от первых недель осени.       Моен молча смотрела на него, изредка моргая.       Хенсен говоряще смотрел на нее, не моргая вовсе.       И эти взгляды… зимне-летний и зимне-зимний. Они так били по вискам.       Что-то запищало. Эсла механически опустила взгляд на часики.       Сердцебиение — 120 ударов в минуту. Боже, неужели так часто? Девочка подняла глаза на ухмыляющегося Хенсена и быстро смахнула уведомление.       — Кажется, твое сердечко слишком активно бьется рядом со мной.       — Это от ненависти.       — Я не сомневался. Не может же быть такого, что ты нервничаешь рядом со мной?       — Не может, — Эсла сдавила челюсти.       — Я так и думал. Иначе это было бы совсем не в твоем стиле. И угроза адресовалась бы тебе, а не мне, — он улыбнулся, касаясь её впавшей щеки. Эсла испуганно шатнулась назад, прикладывая ладонь к обожженной коже. Хенсен склонил голову. — Щечки покраснели, Моен.       Он с довольной улыбкой развернулся и подошел к напряженному Вику. Парни о чем-то заговорили, а Эсла… стояла с крепко приложенной рукой к горящему месту.       На морозе всегда краснеют щеки. Даже у Снежных Королев.