Ошибка

Четверг, 16:12.

      «Иногда воображение может соединяться с аутоагрессией, превращая разум в сущий ад. Некоторые крайние христианские фундаменталисты видят демонов и Сатану, скрывающихся в каждой тени. Их воображение создало существ, которые постоянно угрожают их замучить. И малейшее отклонение от истинного пути, по их мнению, может заставить приспешников Сатаны извиваться в каждой вене их тела. Эти видения танцующих демонов мало способствуют выживанию человека или его генов.       Фактически, в течение первой тысячи лет христианства многие набожные люди клялись, что есть один верный способ избежать обольстительных объятий сатаны: целомудрие. Некоторые кастрировали себя. Другие удалились в монастырь и навсегда отказались от секса. Большинство из них умерло бездетным».       Эсла задумчиво потерла подбородок, переворачивая страницу. Главы давались непросто — гораздо тяжелее, чем она думала. И была в этом какая-то парадоксальность: то, о чем Моен мечтала не один год, приносило удовольствия меньше, чем ожидалось.       Наверное, Эсла понимала, почему книгу запретили. Какая-то часть осознавала истоки социального непринятия — мысли, легшие на желтые страницы чернилами, были несколько… своеобразными. Слишком много религии. Слишком категоричная трактовка истории. Слишком необтекаемые фразы. Слишком много Сатаны.       С другой же стороны… ей нравилось читать это. И пусть книгу приходилось закрывать на время, борясь с тугим комом в горле, Моен все равно начинала понимать. Информация казалась такой текущей, что приходилось соединять ладони в крепкую лодочку, лишь бы не проронить несколько капель. А она роняла. Раз за разом роняла, не соображая, отвлекаясь, не вникая.       Это было сложно. Действительно сложным, безо всяких шуток. Но зерно рациональности, удобренное настойчивостью и потерянностью, прорастало все активнее. В этом был смысл. Искаженный и непредсказуемый, но он был.       Моен потерла глаза и посмотрела на книжные стеллажи. Можно ли сказать, что страх препятствует продолжению?       Да. Можно. В этом мире вообще все можно — подумать, сказать. Нет каких-либо ограничительных рамок. Но считала ли Моен правдой, что страх рубил все на корню?       Отчасти. Порой страх — естественное препятствие, которое не обойти. Ты можешь перепрыгнуть, пролезть, обойти, но рискуешь зацепиться и пустить кровь. Иногда умереть. Занести инфекцию в открытую рану или остаться с уродливым рубцом. Страх — основа опыта. И, наверное, главный мотиватор. Сколько Эсла ни читала, чаще встречалась формулировка «бояться значит быть на правильном пути», нежели «пугаться значит умереть». Где проходит эта тонкая грань, когда ты испытываешь нечто будоражащее в хорошем смысле и совершенно затягивающее — в плохом? В чем вкусовые различие? Как страх правильности ощущается на губах? Как морская соль, принесенная бризом с колышущихся волн? Как кислый мармелад, который сначала заставляет сморщиться, а потом приносит блаженство из-за сладкой начинки?       А страх ошибки? Какой он? Эсла бы сравнила с падением во снах. Когда пол резко вышибает из-под лакированных ботиночек и тело набитой песком куклы летит вниз. Не схватиться. Не удержаться. Падать. Чувствовать, как желудок сжимается до размера колечка на мизинец. И только бояться.       Страх везде. В каждом вздохе, в каждом сне, в нервозной тряске рук, когда думаешь о предстоящем дне. В знакомстве с новыми людьми и перед новым этапом жизни — он повсеместен, куда ни плюнь. Значит ли это, что нужно отказаться от целого мира, чтобы не разгневать рогатого? Не встретить его, раскрыв глаза от сладкого забытия?       Где так грань, когда страх считается хорошим? Когда он не лишает, а спасает?       Эсла надавила холодными пальцами на горящие глаза. Глубоко вдохнув, она немного расслабилась и села поудобнее. Сегодняшний день — кавардак. Сумасшествие в истинном обличье. Все куда-то бегут, чего-то хотят, требуют от нее. Даже Перссон вытащила на разговор, впервые за месяц не касающийся Хенсена. Дежурные фразы «ты умница!», «так держать» вызывали сильную тошноту, и Моен клялась Божьей сущностью, что как только окажется дома, ее вырвет собственными же органами.       Это усталость. Простая усталость.       Ей бы хотелось отдыха. Интеллектуального в первую очередь, потому что эмоциональный невозможен: когда ничего в тебе не просыпается при восклицая одобрения, значит, дело плохо. И даже обесценить фразой «ой, да ладно!» не хочется. Потому что Эсла знала: она молодец. Но не чувствовала абсолютно. Замкнутый круг. А Моен — белка в колесе, которая все мчится и мчится, повышает скорость, но ни-че-го-шень-ки не достигает. Только вылетает время от времени, больно ударяясь о стекло клетки.       Девушка закрыла книгу и убрала в сумку. На сегодня хватит чтива. Тяжелая литература — не лучший помощник в этом деле. Моен встала и, потянувшись, прошлась к тележке с книгами. Свою часть она давным-давно разобрала — около часа назад — а вот с партией Эджилла были проблемы. Во многом, из-за его неявки.       Делать нечего. Заняться все равно нечем.       Эсла перехватила первые издания и пошла в глубь библиотеки. Поставила корешками вперед. Вернулась за еще парочкой. Повторила. И делала до тех пор, пока дверь не раскрылась, а в проеме не появился Виктор.       — Привет, — он мягко прошелся к едва улыбающейся Моен и легко обнял за бумажную талию. — Рад тебя видеть.       Эсла отстранилась и кивнула. Парень выглядел… немного пораженным. Совсем каплю, едва заметно. Но Моен зацепилась за отсутствующий пазл и внимательнее всмотрелась в спокойное лицо Вика. Андерсон улыбнулся.       — Я странно выгляжу?       — Отчасти, — Моен пожала плечами. — Что-то случилось?       — Я не мог найти Эда. Думал, он где-то здесь.       — Ну, если бы он был здесь, ты бы заметил. Сама ждала, — Эсла осеклась, крепко хмурясь. — Вернее, ожидала. Его обязанность — находиться здесь. Но, как видишь. Твоего полоумного дружка здесь нет, — Моен приподняла брови и снова пошла вглубь стеллажей. Виктор — за ней следом, со стопкой книг.       — Он становится все более и более странным, — Андерсон поставил книгу на соседнее место, задевая девичьи пальцы ладонью. — Я не могу его понять.       — Он всегда таким был.       — Не соглашусь, — Вик хмыкнул, опираясь бедрами о столешницу. Эсла вопросительно приподняла бровь. — Эд до знакомства с тобой был другим.       — О, ну конечно, — Моен раздраженно закатила глаза и только хотела двинуться вперед, но оказалась перехвачена за запястье.       Совсем не как Хенсен. Нежно. Не желая причинить боль. Виктор держал ее тонкую косточку в своих теплых ладонях так, будто боялся ненароком сломать. Моен удивленно заморгалась и расслабила плечи.       У Виктора была совершенно теплая улыбка. Как остывший чай, пригодный для спокойного питья. Не жгущий губы и не скатывающийся по глотке лавой — такой, который быстро осушишь и пойдешь за добавкой.       — Это не обвинение.       — Звучало именно так, — девушка шагнула навстречу Андерсону, останавливаясь в паре шагов от его тела.       — Эджиллу всегда тяжело давались чувства. А с тобой он окончательно поехал.       — Это не мои проблемы. Я никогда не предоставляла ни для кого угрозы.       — Ни для кого, кроме Хенсена, — Виктор мазнул большим пальцем по акриловой коже. — И, наверное, для меня. Теперь я понимаю, в каких условиях приходилось жить Эду. Это действительно сложно.       — О чем ты говоришь?       Виктор немного помолчал. Он едва заметно нахмурил широкие брови и опустил взгляд на ледяные девичьи руки, после чего притянул тонкий силуэт ближе и сцепил клетку объятий на пояснице Моен.       Что происходит?       Эсла смотрела на него пытливо, словно пыталась решить сложную задачу. Виктор всегда был для нее простым — так уж повелось, что в каждом хлопке черных ресниц она чувствовала смысл происходящего. Слова, действия, улыбки — это мотивировалось чем-либо. У него всегда был мотив поступков. И он явно не был похож на спичку, которая возгорается слишком быстро и распространяет неукротимый огонь по всему миру. Вик — спокойствие. Надежность. Смысл. Смысл-смысл-смысл.       Не для существования.       Для логического удовлетворения.       Парень облизнул губы и посмотрел на ледяную девочку. Мягко, почти водяно он обвел ее напряженное лицо взглядом. Прикоснулся к её щеке большим пальцем. И улыбнулся.       — Он был в тебя влюблен, Эсла. Очень сильно и болезненно из-за невозможности прикоснуться. Эд перерос чувства, но теперь в ловушке я. После Америки многое улеглось в голове, — Виктор тяжело вздохнул. — Я знаю, что ты не считаешь случившееся чем-то важным, но для меня это стало всем, кроме ошибки. Я хочу…       Не говори.       Не говори этого.       Эсла сгорбилась, нервно кусая губу.       Это, блять, не то. Это не то, что она хочет слышать. Это не то-это не то-этонетоэтонетоэтонетоэтонетоэтонеточтонужно.       Девочка выдохнула через рот, борясь со внутренним ужасом. Сердце колотилось бешено, по спине вверх ползло ощущение потерянности. Страха. Наверное, Сатана сейчас появится из-за угла стеллажной полки и насадит ее сердце на острие изогнутых рог. Кровь будет стекать прямо ему на губы, и он будет слизывать, наслаждаться металлом вкуса, потому что победил.       Это не плохо. Это не плохо, что Виктор говорит. Это точно не плохо — иррационально, но явно не плохо. Следовало ожидать.       Но она, блять, не ждала! Не ждала от слова совсем, поэтому сейчас Эсла чувствовала страх — такой колючий, но при этом уколы будто не приносили особого дискомфорта. Да, впивались в кожу. Но орать не хотелось. Обработать спиртом — да. Наложить повязки — да.       — Давай сходим на свидание? — Виктор несильно улыбнулся. Моен замерла, не в силах найти ответа. — Просто свидание, которое ни к чему не обязывает. Мало ли, тебе понравится и ты захочешь на еще одно. И еще, может. Пока не поймешь, какой я крутой и не влюбишься.       Моен нервно фыркнула.       — Виктор, я… Мне просто…       Блять.       А что сказать?       Мне просто не хочется нарушать обещание не вступать в отношения до переезда? Хотя это полный бред, потому что Виктор собирался поступать в Америку, они даже посещали курсы в одном и том же университете. Эта отговорка — бред. Вернее, логические аспекты складывались в пользу Андерсона: он будет поддержкой, они будут вместе даже в Штатах.       Мне просто хочется… а чего?       Я просто не способна что-либо чувствовать. Я просто знаю, что разочарую холодом, потому что однажды так произошло с Магнусом. И то, тогда Моен была в лучшей форме — не такая уставшая, не под таким прессингом требований, не с такой сильной самокритикой. И все равно подвела. Он от этого и поцеловал Лею: девушка была теплой. А Эсла холоднее трупа. Льдов. Айсбергов. Холоднее космоса и дна Мариинской впадины. Ее температура — минус тысяча двести тридцать, а его — тридцать шесть и шесть.       Лед на тепло не приведет к расколу айсбергов. Он приведет к заморозкам и метели.       Я просто боюсь тебя, потому что однажды ты подберешься слишком близко и увидишь то же, что увидел Эджилл:       огромное       зияющее       ни ху я.       — Ты же знаешь, что я не самый эмоциональный человек, верно? И отношения со мной — это сложно. Я холодная, — это все, что она могла выдавить. Честный край. Правда. Больше — ничего.       — Ты холодная только с теми, кому не доверяешь, — Виктор слегка кивнул. — Да даже если и так — какая разница? Это ты.       Вот именно, что это, блять, я. Холодная и чопорная Эсла.       Ложь, ложь, ложь.       Враки-враки.       Он видел слишком многое, чтобы гнуть эту линию.       — Я…       Дверь сзади с хлопком открылась, и Эсла испуганно отшатнулась в сторону. Несколько книжек повалились в низ, создавая шум. Виктор тут же встал и начал собирать упавшие предметы, пока Моен выбежала в проем.       А вот и Сатана. Ну что, насладишься моим вкусом?       — Хенсен.       Эджилл тягомотно взглянул на покрасневшую девочку, после чего повел головой за стеллаж. Моен попятилась. Вот он — ощутимый страх. Не такой, как от слов Вика. Гораздо более… Господи, он сумасшедший. Эта пугливость как опиаты. Как гребенный наркотик, потому что Эсла испытывала жуткое желание засмеяться прямо сейчас, когда адреналина в крови так много, что поранься она сейчас смертельно, сердце будет биться еще минимум час.       — Что происходит? — Хенсен быстро направился в сторону Моен, но девочка двинулась на него, преграждая путь. И пусть ничего не происходило, это… это было правильным — не дать увидеть Виктора. Тогда он поймет, что они были слишком близко друг к другу. И увидит поваленные книги. И это будет ложным, потому что Эсла с Андерсоном только говорили, а впечатление может создаться такое, словно разговор был на уровне тел.       — Да что за херня, Моен? — Эд нахмурился. Девочка задрала подбородок и бесстрашно посмотрела в карамельные глаза.       — Эджилл, — она выдохнула, слишком открыто. Хенсен слегка дернулся от звука своего имени, но посмотрел на птичку.       Жадно.       Странно;       Повтори еще раз.       — Ты не мог бы, пожалуйста, принести мне кофе?       — Чего?       — Пожалуйста, принеси мне кофе, — Эсла хлопнула ресницами. Щеки — краснее. Сердцебиение — чаще.       Парень смотрел на нее секундами, после чего удивленно приоткрыл рот и нахмурился.       — Я на посыльного похож? — он грубо отпихнул бумажную девочку, приходя внутрь библиотеки. Эсла побежала за ним, хватая за ладонь. Хенсен тут же отбросил прикосновение. — Да что за хуйня с тобой, Моен? Ты со своей презентацией совсем ебнулась?       — Если ты мне сейчас же не принесешь кофе, я пойду к Перссон и доложу, что ты оскорблял меня и не пришел на отработку. Это двойной выговор, сечешь?       Эджилл резко дернулся. Он быстро подошел к трясущейся Моен и вжал силуэт в полку. Его нависающее тело было угрозой — самой прямой и неподдельной, самой, блять, настоящей, поэтому Эсла сжалась. И тут же заметила готовящегося броситься Виктора. Она быстро помахала рукой в жесте «уйди» и, перехватив настороженный взгляд, указала глазами на выход.       Виктор быстро скользнул между стеллажей. Облегчение.       — Смотри сюда, Моен, — грубо.       Эсла перевела полный взвинченности взгляд на пепелящегося Эда и размеренно выдохнула через приоткрытые губы. Теперь переживать не за чем: Виктор у выхода, все, что ему остается — медленно закрыть за собой дверь, чтобы не было сильного хлопка. Внимание Хенсена и так сконцентрировано на ней — пылающей от страха девочке. И она умеет справляться. Ей не впервой обжигаться.       — Что тебе надо? — Эсла нахмурилась и задрала подбородок, боковым зрением отслеживая, как аккуратно прикрывает дверь Вик.       Все должно пройти…       Хлопок.       Да сука!       Эджилл дернулся на закрывшуюся дверь и резко перевел взгляд на стеллажи. Те самые, где еще недавно стоял Виктор и следил за тем, чтобы его дружок случайно не перегрыз ледяную глотку. Эсла тяжело сглотнула, но тут же попыталась взять себя в руки: он ничего не поймет. Это сквозняк. Открытые окна.       Но Эджилл уже отошёл, освобождая место для дыхания. Выискивал что-то. Но ему ничего не найти. Потому что не найти ничего, кроме поваленных книг.       — Ты была с кем-то здесь? — он поморщился.       — Да.       — Трахалась на столе?       — Почти.       Хенсен недоверчиво повернулся на Моен, после чего фыркнул и прошел вперед, задевая девочку плечом. Эсла зашла за угол. Господи, ей бы подышать. Немного подышать и все.       — Ты разложила книги?       — Да.       — Мою часть тоже тронула?       — Да.       — Уже занесла меня в список присутствия?       — Да, — Эсла закрыла лицо руками, прислушиваясь к гудению крови в ушах.       — Это был Виктор?       — Да.       Хенсен фыркнул.       — Ну, я так и думал.       Моен вздрогнула, после чего вскочила и быстро направилась к Эджиллу. Он стоял, расслабленно глядя на испуг в синеве, и только улыбался. Но не так, как делают довольные люди. Скорее как те, кто поймал вора с поличным. Которые нашли серийного убийцу прямо во время попытки уничтожить невинную жертву.       Скорее как Сатана, забирая светлые души в ад из-за одной ошибки.       — Какого хрена ты меня тестируешь, Хенсен?       — А какого хера ты трахаешься с моим другом, Моен? — выплюнул он, загораясь снова. Эсла подлетела близко, но достаточно, чтобы в случае чего удрать.       — А мы тебе как-то должны? — она сложила руки на груди, защищаясь.       — Так вы все-таки трахаетесь?       — Нет! — Моен вспыхнула, хлопнув ладонью по столу. — И тебя это вообще касаться не должно!       — Ну, сюрприз, меня это касается! Потому что это, блять, мой лучший друг!       — И что? И что теперь? Хочешь оказаться на моем месте?       — О-о, а ты у нас гений иронии, Моен! — он захохотал, двигаясь вперед. — Я, блять, боюсь, как бы дружище чего от тебя не подцепил.       — Правда? — голос сорвался, становясь склизко-писклявым.       — Правда, — он вторил манере, щурясь.       — В таком случае, вопрос: какого хера ты меня защитил на конференции? Боялся, что тот парень подцепит что-то воздушно-капельным?       Эджилл громко засмеялся. Наигранно и рвано, но он все еще смеялся, и это, блять, обидно. Потому что он давал себе фору. Подумать, осмыслить. А Эсла не могла прийти в себя и злилась и злилась сильнее и сильнее. Как вулкан, который сожжет к херам Помпею. Осыпет все пеплом.       — Еще что интересного выдумаешь? Может, ты думаешь, что я по ночам дрочу на тебя? Думаю, как классно было бы оказаться у тебя между ног и выдрать, как последнюю суку? Или отлизать так, чтобы ты умоляла не останавливаться?       Это конечная. Эсла сократила любое расстояние и замахнулась, но рука оказалась перехвачена. Эджилл быстро выкрутил запястье девочки, поворачивая силуэт спиной к себе, и дернул ближе. Моен зашипела.       Его тело очень близко.       Обжигает спину. Оно выжигает буквальную дыру в позвоночнике, и это пугает. Это блядски страшно, потому что никогда ранее Хенсен не позволял себе чего-то физического. Сейчас же… ему просто сорвало голову. Из него выходила злость лавиной, она текла через рот, глаза, уши — она черной жидкостью капала на пол, затягивая двоих в что-то вязкое.       — Отпусти, сукин сын! — Моен прорычала, выбиваясь из хватки. — Отпусти меня!       — А что, Моен, думала, только ты можешь давать мне пощечины? Ты, ебанная сука, вечно думаешь, что тебе любое говно сойдет с рук, но нихера подобного, — он шипел ей прямо на ухо. Совсем как змей. — Заруби себе на носу: я и защита — антонимы. Знаешь же, что это такое? Умненькая Моен, это противоположности. Я буду смотреть, как ты захлебываешься и не кинусь спасать, потому что мне будет приятна твоя смерть. Моральная или физическая — мне похуй. Главное, чтобы ты сдохла. Не попадалась мне на глаза, — он с силой дернул за тугой хвост, заставляя девочку застонать от боли. — И твои эти ебаные причесочки, к слову, делают тебя только уродливее.       Эсла брыкалась. Она пыталась его ударить — рукой, ногой — извернуться так, чтобы оказаться в выгодном положении, а не прижатой к его спине без какой-либо опоры впереди.       Без какой-либо опоры впереди.       Вперед.       Моен резко наступила каблуком на нос кроссовка и, слыша, как Хенсен зашипел от боли, развернулась и дала ему звонкую пощечину. Отпечаток ее ладони идеально лег на скуластое лицо.       Она рванула вперед — вглубь библиотеки — с визгом и громким осознанием, что еще немного, и он может догнать ее. Потому что это тупик. Некуда скрываться, только если вилять вокруг и пулей выместись из комнаты.       — Сука! — Хенсену не нужно было бежать. Он не хотел так просто, ему т-р-е-б-о-в-а-л-о-с-ь поймать ее так, безо всяких усилий. Тогда Эд в очередной раз покажет, что он сильнее. Более мощный. Более контролирующий, чем эта глупая идиотка, чей удар так ощутимо палил кожу лица.       — Отъебись от меня! Ты, больной урод, не можешь признать очевидных вещей! — Эсла завернула за очередной угол и тут же оказалась поймана.       Как дешевка.       Поймана за юбку.       Он схватил подол теннисной юбочки и сжал так крепко, что если бы ткань была не такой прочной, она бы давным-давно треснула. Худые ноги Моен стали виднеться еще лучше. Но это совсем не то, что волновало. Волновал её пульсирующий страх, танцующий в каждой вене этого глупого белого тельца.       Моен брыкалась и пыталась вырваться, но когда Хенсен подхватил девочку за ноги, взваливая себе на плечо, напор сразу утих. Потому что теперь эта ебанутая сука кусалась, она впилась зубами прямо в плечо и била по спине маленькими кулаками.       — Отпусти, сука! Отпусти меня! Я хочу уйти! Хенсен, отпусти меня!              — Секундочку, милая.       Парень со взваленным на плечо телом быстро подошел к двери и запер на три замка, после чего снова быстро пошел к дальним стеллажам и хлопком сбросил девочку на стол. Эсла завыла от боли.       Но как же похуй.       Эджилл хищно улыбнулся, глядя в испуганное лицо. Это ахуенно. Когда она его боится — это лучше оргазма. И он, блять, сделает все, чтобы это сучье лицо всегда искажалось от ужаса, когда в поле зрения появляется Хенсен. Парень поставил руки по обе стороны от узких бедер и наклонился вперед. Моен тут же отклонилась, больно ударяясь о полку.       — Ну что, Моен, поговорим?       Она замотала головой.       — Отпусти меня. Я доложу об этом Перссон, — в синих глазах — пьянительный ужас. Он будет продолжать, потому что обожает воздействие алкоголя на разум.       Он, блять, устранит эту проблему.       — И ты реально думаешь, что я тебя отпущу после этого?       — Отпусти меня, — еще более требовательно, будто эта дура владеет ситуацией. Как смешно.       — Расскажешь, какие вещи я признать не могу? — Эджилл опасно сверкнул глазами.       — Отпусти меня!       Он с силой хлопнул по парте. Эсла вздрогнула и замолчала.       — А теперь рассказывай.       — Отпусти меня, — шепнула. Да так странно, словно вот-вот готова была расплакаться. О, это было бы ахуенно. — Отпусти меня, иначе я заеду тебе ногой по яйцам.       Эджилл захохотал.       — Ты уже про мои яйца думаешь? Какая шустрая, — парень дернул девочку на себя, слыша, как прокатилась ее оголенная кожа по лакированному столу. Эсла уперлась коленками ему в ноги, на что Хенсен тут же раздвинул их и заставил сцепиться сзади. — Теперь не заедешь, — он улыбнулся, кладя распаленные ладони на не скрытые юбкой ляжки. — Вопрос решаемый, не думаешь?       — Это домогательство.       — Это самозащита, Моен, — Эд сильнее сдавил тонкую кожу, зная наверняка, что после останутся следы. — В домогательство бы это превратилось, если бы я сейчас нагнулся и ты бы почувствовала, о чем говорила.       — О, почувствовала, потому что у тебя встал на меня, верно? — Эсла задрала подбородок, выпрямляясь. По щеке скатилась первая слеза, которую она тут же стерла рукавом свитера.       — Извини, у меня не встает на плачущих уродин, — парень равнодушно пожал плечами, глядя прямо в мокрые глаза. — Так что ты мне хотела сказать?       — Что ты конченый урод. Я тебя ненавижу, потому что ты — зло во плоти. Конченый, больной урод, который не видит ничего, кроме своего раздутого эго, — Эсла попыталась толкнуть парня в грудь, но он ни на шаг не сдвинулся. Лишь плотнее прижал к себе бьющуюся птичку.       — И все? А как же защита?       — Забудь! Ты не умеешь защищать!       — Правда? А две минуты назад ты говорила совсем по-иному, — он засмеялся, приближаясь лицом ближе. Так, чтобы почувствовать, как ахуенно пахло морозом. И вишней. Черешней, которую окунули в кристальные снежинки и положили сразу в рот. Чтобы зубы болели от холода, а по горлу стекали ягоды вперемешку с растаявшим льдом.       От нее пахло страхом и настоящим блаженством. И он позволил снять одну ладонь с ее ножек и положить на горячую красную щеку, обводя пальцем контур сладких губ. Они были восхитительны. С трещинками, покусанные, немного кровоточащие. И мокрые от того, что ее язычок совсем недавно с нажимом прошелся по нежной коже.       Эджилл осушил губы одним прикосновением, ведя пальцем чуть ниже. И глупая девочка инстинктивно облизнула сухую кожу еще раз, глядя ровно в глаза.       Это не было сексуально. Амелия делала гораздо смелее, в ее языке было так много умелости. Движение его подружки было медленным, словно проверяющим каждый миллиметр губ. А Моен сделала это быстро. Не задумываясь. И это было гораздо горячее. Потому что так невинно. И так сладко.       Эджилл наклонился вперед, нависая над ней. Теперь он не держал девочку совсем, но худые ножки все еще продолжали держать его. Парень одной ладонью сдавливал острый подбородок, а второй упирался в полку, не давая отвертеться. Да и она, кажется, не собиралась, потому что зрачки этих синих глаз расширились так сильно, что взгляд был совершенно кошачий. И пусть Моен полноценно никогда не ассоциировалась с кошкой, сейчас она напоминала именно ее. Царапающуюся, с огромными зрачками. Наблюдающую.       — Не смотри на меня так, — Хенсен шепнул, глядя прямо на нее. Девочка моргнула и снова облизнула краешек губ.       — Почему? — такой же пьянительный шепот.       Хенсен рвано выдохнул, закрывая глаза. Слюна прошлась ножевым острием по сухой глотке. Хотелось пить. И вишни. Морозной вишни. Никакой ванили со специями, только ягодного сока.       — Потому что. Не смотри на меня так. Ни сейчас, никогда.       — Я буду, — он открыл глаза и увидел всю такую же Моен.       Это не сон. Не очередная фантазия, это правда она. Такая же распаленная, с горячими щеками и искусанными губами, с раздвинутыми для него и им же ногами, в блядской юбке. Хенсен потянулся к резинке, стягивая с белесых волос. Они тут же рассыпались по плечам, и Эд готов был кончить только от этого вида.       Маленькая наивная девочка с распущенными волосами и страхом в глазах.       Глупый злой мальчик с огромной проблемой и невыносимым желанием сорваться.       Он прошелся ладонью по волосам, чувствуя, как вздрагивает птичка под ним. Стоило только коснуться кожи головы, зарываясь глубже в белоснежный ужас, как Эсла слегка сдавила ножки. И это было ахуенно. Хенсен наклонился к искусанным губам и горячо выдохнул.       — Мне не нравится, когда ты собираешь волосы.       Эсла поймала каждое слово. Она проглотила вытолкнутый им воздух так, словно не могла самостоятельно дышать. А может, так и было. Потому что все, что она чувствовала, — разгорающийся пожар в грудной клетке и в низу живота. Там, где было место соприкосновения с его ногами.       — Тебе нравятся мои волосы?       — Я, блять, их обожаю.       — Тогда я буду носить распущенные волосы.       И это       финальная       точка.       Он резко дернул ее бедра на себя, буквально взгрызаясь в ее губы поцелуем. Хенсен обхватил ее голову, целуя, облизывая, посасывая, кусая-кусая-кусая-кусая эти блядско-вишневые, блядски-морозные губы, такие правильные, без намека на ваниль. Девочка легко застонала ему в рот, и Эджилл приподнял тело, усаживаясь на парту. Так, чтобы теперь Эсла окончательно сидела на его бедрах. Так, чтобы она вела.       Птичка схватилась за корни его волос и с силой потянула, заставляя парня раскрыть рот шире. Ледяной язык скользнул по его пепельному, образуя что-то совершенно невыносимо приятное. Эджилл даже не понял, когда его ладони заскользили по чуть сгорбленной спине, изучая каждый, сука, миллиметр. Каждый ее позвонок. И с каждым прикосновением пальцев она выгибалась все сильнее, все ближе и правильнее приближаясь, скользя на нем.       Это настоящее сумасшествие. Это просто что-то невыносимое — то, как она легко подавалась бедрами вперед и слегка отклонялась. И если бы только можно было, Хенсен тут бы снял белье и одним резким движением вошел в эту маленькую глупую Моен. Но так нельзя. Можно — подождать, пока у идиотки не закончится терпение.       Она двигалась так…       — Блять, — Эджилл выдохнул, хватая девочку за волосы и чуть оттягивая назад. Ее шея — великолепие. А он так хотел оставить следы на мраморе, прикоснуться к искусству. Хенсен втягивал кожу сильнее, прикусывая и тут же зализывая. А она стонала. Сладко и негромко, но достаточно, чтобы оглушить парня. Чтобы засесть в голове любимой пластинкой, которую он будет перекручивать еще и еще и еще и еще, пока не выучит каждое вздрагивание наизусть.       — Хенсен…       — Я Хенсен, когда мы ругаемся, — парень оторвался, перехватывая взгляд глупых синих глаз. Он дернул девочку еще раз, чтобы она не прекращала двигаться. Тереться о его член и приносить пиздец какую сладкую боль. — В такие моменты, Моен, я — Эджилл.       Девочка шумно застонала, склоняясь ему на плечо. Он тут же убрал упавшие волосы и провел языком от шеи до места под ушком. Эсла двигалась еще истеричнее, словно готова была на все, лишь бы почувствовать большее.       — Я Эсла.       — Ты навсегда Моен, — Эд перехватил ее губы и так сильно укусил, что девочка захныкала. — Ты навсегда, Моен.       В кармане почувствовалась вибрация. Хенсен не обращал никакого внимания, потому что главная вибрация — это стоны в тонком горле. И как он, блять, смел думать, что это чудо может быть чопорным?       А он и не думал.       Он знал, что это не так. Эсла — оторва. Ебанная шлюшка с правильным парнем. А он — правильный для нее. Остальные дрянь. Остальные не смеют прикасаться, потому что ошибок Хенсен не потерпит. Только Эджилл; только, блять, он может прикасаться к ней так, сжимая задницу под блядской белой юбочкой и делать вид, что насаживает на член. Только он может вылизывать ей глотку и оставлять засосы на шее.       — Я хочу тебя, — она шепнула прямо на ухо, и голос так сильно дрожал. — Пожалуйста, Эджилл…       Телефон так сильно вибрировал, что парень тут же потянулся вытащить его.       Амелия.       Похуй, ответит позже. Здесь важнее.       Но он нажал не туда, потому что сразу же из трубки раздался истеричный голос. Хенсен раздраженно рыкнул и поднес к уху, концентрируясь только на поцелуях в шею.       — Что надо? — Эджилл с силой сдавил ножку Моен, после чего замер и резко вскочил, отпихивая малышку в сторону. Эсла удивленно посмотрела на стоящего Эда.       — Что…       — Я еду.       Хенсен быстро отдернул задравшуюся рубашку и повернулся на уязвимую пташку. Она выглядела так, будто всего один удар, и девочка рассыпется на части. И Эджилл явно не дурак.       Он воспользуется возможностью.       — Спасибо, это было весело. Тебе на карточку или наличкой?