Ошибка

      Прошлый четверг, 21:22.

      — Я себя странно чувствую.       Эсла неловко улыбнулась, плотнее кутаясь в бордовое пальто. Они с Виктором гуляли уже третий час, и чем вечернее становилось, тем больше Моен замерзала. Совершенно странная реакция: обычно она не ощущала зябкое прикосновение кусающегося ветра. Не в конце сентября. Не когда шея обмотана теплым шарфом, а руки в варежках. В какой-то момент Эсла подумала, что у нее жар. Она заболела или что-то в этом духе, потому что рядом с Виктором Моен была…       …человеком?       Кем? Кем является эта девушка, которая мерзнет от норвежских ветров в конце сентября и нуждается в кофе? Кто эта беловолосая красавица, что потратила добрый час на макияж и подбор наряда?       Виктор не жег ей сердце. Зато рядом с ним Элиса чувствовала пугающий комфорт. Пугающий, потому что невиданный раньше. Никогда раньше она не могла три часа гулять с парнем без колющего желания сбежать при первой же возможности. Никогда Моен не смеялась так громко над шутками.       И, черт возьми, это было хорошо. Ей действительно было спокойно с Андерсоном. Парень не вторгался в ее личное пространство, не заставлял чувствовать себя неловко, не трепал нервы, не оскорблял и не был последним чудовищем, самим Сатаной в человеческом обличье. Он просто… смешил. Интересовался, комфортно ли Эсле. Узнал, не будет ли она против, если Виктор оплатит ее кофе с молоком. Он расспрашивал, почему Моен так любит именно этот напиток, и… Господи, Вик уважал ее.       Эсле это льстило. Хотя какое льстило — Эсла обожала это ощущение тотального уважения. Когда границы остаются соблюдены и никакой ураган не всасывает бедное сердце в самый центр событий. Разве ж это не чудесно? Разве не очаровывает?       — Почему? — Виктор склонил голову. Моен смущенно отвела глаза на морскую даль.       — Не могу найти ответ. Просто… странно.       Виктор понимающе кивнул, останавливаясь. Он слегка приподнял плечи и спрятал руки в карман, после чего спокойно посмотрел на Эслу и едва заметно улыбнулся краешками губ.       — Это хорошее «странно»?       — Хорошее, — Моен кивнула.       — Тогда мне не о чем волноваться.       Эсла смотрела на удаляющийся кораблик. Мягкие огни подсвечивали портовую линию, и море колыхалось от прохладного ветра. Моен поежилась, пряча острый подбородок в объемный шарф.       — Замерзла? — Виктор ненавязчиво улыбнулся, скользя взглядом по порозовевшему кончику девичьего носа. Он осторожно притянул Моен к себе и аккуратно провел по ее рукам.       — Немного.       — Пойдем тогда обратно.       Виктор дернулся. Он хотел сделать шаг, но тут же остановился и, глядя на непонимающую Эслу, неловко прицыкнул и покачал головой. Наблюдать за ним таким — забавно. Андерсон сильно смущался, и это даровало легкое ощущение щекотки где-то в низу живота. Что-то неощутимое касалось тела Моен, и она готова была признать: Виктор очарователен. Сейчас, глядя на него мечущегося от внутреннего разрыва, Эсла начала распознавать его красоту. Прямой нос с узкой перегородкой, орлиный взгляд, темные волосы, падающие на глаза челкой. В этом был свой шарм. Это привлекало в какой-то степени.       — Вик, все в порядке?       — Я хочу взять тебя за руку, но не знаю, как правильнее об этом сказать.       Он — что?       Эсла смотрела на Виктора с полнейшим непониманием. Он на нее — с опаской, с немым вопросом «не переборщил ли». И когда парень пристыжено накрыл лицо руками, Моен не выдержала и засмеялась.       Ей было легко. Легко и фальшиво-ненапряжно, хотя еле заметное ощущение чего-то смутного поддушивало клапаны сердца. Эсла мечтала избавиться от чувства. Она не понимала, что внутри перехватывает дыхание, если ей сейчас, прямо в этот момент, хорошо. Поэтому Моен засмеялась. Просто сбросить напряжение. Просто погрузиться в это «я в порядке» и раствориться в коконе безопасности.       — Прости, я…       Моен сама взяла его за руку. Безо всяких затруднений она перехватила ладонь Виктора и крепко сжала, не переставая широко улыбаться.       Он смотрел на нее. У Андерсона всегда был неразгадываемый взгляд, но этот Эсла совсем не могла считать. Парень просто смотрел на улыбающуюся Снежную красавицу и изредка моргал. На темной радужке, подсвечиваемой блеклыми огнями порта, играли искры.       — Что? — Эсла улыбнулась еще шире, пряча нос в шарфе. Виктор провел большим пальцем по варежке.       — Ты очень красивая.       О, это тепло…       Оно не было похоже на привычное. Это не то, что испытываешь в повседневной жизни. То, что окутало продрогшее тело Моен, было похоже воспоминание детства. Когда зимним утром встаёшь в самую темень, а родители разрешают пропустить школьный день. И смотришь на это звездное небо, нет ни малейшего проблеска солнца, а глаза постепенно тяжелеют. Постель слишком уютная. Слишком тепло по сравнению с остальной комнатой, и ничего не остается, кроме как ютиться, закутываясь в одеяло плотнее. Вот, на что был похож комплимент Виктора. Абсолютно точное сравнение.       Эсле редко говорили, что она красивая. Гораздо чаще можно было услышать «белобрысая уродина» от Хенсена. Или «деревянная побрякушка». Или еще миллион самых разных, но всегда обидных оскорблений. Виктор же… его взгляд… Это было приятно. Черт, да это почти растопило Моен. И как же немного ей надо: уважение да комплименты. А столько гонора было, столько смеха по поводу неприступности сердца.       Виктор провел ладонью по замершим девичьим щекам. Орлиный взгляд слизал каждый сантиметр, и чем дольше Андерсон смотрел на белоснежную Моен, тем глубже въедались искры на черных радужках. Эсла дышала ровно, но чувствовала всем телом — сердце бьется скорее.       Они стояли так с минуту, после чего Виктор покрепче взял девушку за руку и двинулся вперед. Моен послушно последовала за ним.       — Я сегодня проигнорировала курирование, — Эсла довольно шмыгнула носом. Виктор удивленно приподнял брови, глядя на собеседницу. — Я должна была помогать в библиотеке, но решила оставить это дело только на Эджилла.       — На тебя не похоже.       — Просто устала от твоего дружка.       Виктор напряженно поджал губы. Хруст опавших листьев мешался со свистом ветра.       — Что-то случилось? — Моен поежилась.       — Я не думаю, что этот разговор будет приятен.       — Почему нет? — Виктор многозначительно посмотрел на выжидающую Эслу. Девушка осеклась. — Извини.       — Не извиняйся. Эджилл отдалился сейчас, он много времени проводит с Амелией. Возможно, у них что-то не ладится.       — Не уверена… Они выглядели довольно мило, насколько я могу судить.       Андерсон пожал плечами.       — Мило — возможно, но чувства человека всегда видно по глазам. У Эда они пустые, когда он смотрит на Амелию.       — Как будто у него бывает не отсутствующий взгляд, — Эсла фыркнула, устремляя синие глаза на звездное небо. Виктор немного помолчал, после чего моргнул и выдохнул полупрозрачное облако.       Оно было совсем не сизым.       — Бывает.       — Когда? — Моен лукаво взглянула на прищурившегося парня. — Когда в очередной раз доказывает, что он полный идиот?       Андерсон хмыкнул. На строгом лице появилась усмешка, только вот глаза стали совсем отсутствующими. Парень облизнул губы.       — Когда на тебя смотрит, например. У него сразу взгляд другой становится.       Внутри что-то оборвалось. Эсла замерла, чувствуя, как легкомысленная улыбка сползает с обкусанных губ. Девушка глубоко вдохнула и сосредоточилась.       — Зная его настоящее отношение ко мне, я не удивлена, что он ненависть и через взгляд транслирует, — Моен пожала плечами и отвела взгляд. Она пару раз прошлась зубами по нижней губе, прикусывая еще не зажившие ранки.       — Я бы не был так уверен, — Виктор легко улыбнулся взглянувшей из-под ресниц Эсле. — Проехали. Не хочу, чтобы тебе было неприятно.       — Мне не неприятно, Вик. Я уже приняла правила игры. Эджилл просто невоспитанный и импульсивный мальчик, который не умеет контролировать эмоции. Я не обижаюсь на его ненависть. Она не приносит мне никаких…       Чего? Эмоций? Чушь, только это он Эсле и приносит. Эджилл пакует отборные, выращенные на лучших плантациях чувства и презентует в коробочке с лентой на бок. И Моен ничего не может поделать, кроме как принять. Ведь он старался. Ведь она так этого хотела.       Девушка поджала губы и с улыбкой посмотрела на Виктора. Он понимающе кивнул и, стянув варежку с девичьей руки, переплел пальцы. Ветер неприятно кусал теплую кожу, но Эсла на это не обращала внимание. Внутри грелось что-то невероятное. Такое… милое, очаровывающее. Никаких сильных эмоций. Никакого вихря, чего-то затягивающего — только разогревшееся сердце и восстановленное дыхание.

***

Пятница, 16:29.

      Эсла терпеть не могла математику. Чистосердечное признание — Моен редко когда удавалось уловить последовательность анализа, хотя с химией у нее всегда было хорошо. Различие между двумя предметами — минимальное. Такая же систематизация, такие же логические цепочки и формулы. Просто в химии Эсла чувствовала жизнь, пусть и заточенную в пробирке. А занимаясь математикой, Моен испытывала только горькое раздражение.       Учебная программа включала в себя курс высшей математики, и это было не то чтобы удручающим — скорее, обрывающим крылья. Эсла не знала, как будет справляться, поэтому битый час сидела над учебником и сверлила уравнение глазами. Ответ, указанный в конце талмуда, отличался от того, что вышло у нее. И Моен не понимала, всей душой не понимала, где кроется та самая оплошность. Где, черт возьми, дрогнул карандаш и разум. Она переписывала и переписывала задание раз за разом, переделывая, перерешивая, выискивая новые подходы, но ничего не менялось. Ответ словно замер на неправильном.       Эсла устало положила карандаш и умиротворенно выдохнула. Ей нужно было собраться, но мысли разлетались в невероятной скоростью. Вчерашнее свидание с Виктором-сегодняшнее замечание Хельги о нарушенной структуре. Это казалось невероятным. Моен ничего не нарушала. Моен всегда делала все правильно, а если что-то выходило криво, она вырывала лист и выкидывала его. Никогда у нее в тетради не встретишь помарку. Никогда не увидишь лишнюю кляксу — только все самое верное, самое лучшее. Что происходило с разумом Эслы — она не понимала. Весь интеллект словно испарился, и на пустом месте образовалась тревога.       Моен начала очень плохо спать. У нее и до этого были некоторые проблемы: тяжело встать по утрам, трудно засыпать, — но никогда раньше она не сталкивалась с тотальной бессонницей. Когда глаза совершенно не смыкаются, а если их закрыть, то давление темноты станет невыносимо раздражающим. Мысли разъедали изнутри, и Моен действительно чувствовала, что она — это долбанное уравнение, которое невозможно не решить без ошибки. Что-то в ней потерялось. Либо еще не совсем стерлось, а бьется из последних сил, умоляя обратить внимание. Но Эсла не знала, что у нее болит. Она даже не понимала, какие эмоции испытывает — с этим вообще проблемы с детства были. Словно при рождении в Моен не включили ту самую кнопку, которая отвечает за эмоциональный разум. И теперь ей приходится все давить. Радость должна быть тихой, тревоги — отсутствовать.       Наверное, поэтому сейчас Эсла чувствовала себя на ножах. По приходе домой, она испытывала жутчайщую тревогу и буквальную невозможность вдохнуть. Иногда приходилось хвататься за стену, присаживаться и пытаться медленно, по маленькому глоточку, хватать кислород. Голова раскалывалась, грудь разрывалась на части. Эсла никогда не испытывала подобного ужаса, посему каждый раз ее разум метался в бешенстве и не мог найти себя.       А сил не оставалось. Сил не было почти ни на что, кроме учебы. Потому что на учебе не нужно говорить, нужно просто решать. Нужно действовать по логике. Разговоры становились труднее. Моен даже не отвечала на сообщения Лео, который в очередной раз заболтался про какие-то глупые вещи. Ей просто не хватало сил написать хоть парочку слов. О чем речь, если начало октября Эсла встретила с жутким жаром, который взялся буквально из ниоткуда? Ее просто трясло под одеялом, а все градусники раздражающе пищали, все активнее воздействуя на воспаленную голову. Моен не к кому было обратиться за помощью. Дома никого не было. Мария уехала на конференцию в Брюссель, оставив дочь опять одну.       Спустя два дня Эсла все-таки собрала последние крупицы и притащила себя в библиотеку. Села специально подальше от конца комнаты, от того идиотского стола, который всем видом напоминал о чем-то уродливом. Девушка постукивала каблуком, нарушая тишину вперемешку с отдаленным побрякиванием ноготков по клавиатуре. И снова испытывала недовольство.       Моен хрустнула шеей. Ее заколебало ничего не понимать. Эта тошнота отсутствия смысла сидела в глотке, где-то на уровне трахеи, поэтому Эсла резко встала со стула и, быстро смахнув учебники в сумку, вышла из библиотеки.       Голова кружилась. Моен снова ничего не ела, потому что завтракать в состоянии тотальной потерянности, — унизительно. Она не чувствовала себя достойной плотного обеда или ужина, потому что сначала нужно решить проблемы. А потом уже перекусить. Моен много пила воды и кофе, но вскоре и это переставало работать. Особенно в моменты тревоги — девушке казалось, что сильнее всего страдают не сжатые до размера хлебной крошки легкие, а именно желудок. Он болел невыносимо. Но это не было интересно.       Эсла шла по коридору, совершенно не всматриваясь в окружение. Ни вьющийся плющ вокруг диванов, ни блестящие доски почета не привлекали внимание. Честно говоря, у нее так сильно разболелись виски, что Моен мечтала как можно скорее добраться до дома и завалиться спать. Обычно это неплохо помогало. Отлично помог бы и лед, если его приложить к болевой точке. О, и она бы все сейчас отдала за наваристый куриный бульон. Такой сытный и немного даже жирноватый, чтобы можно было вдоволь наесться за две ложки. И никакого лука. Эсла ненавидела лук и не очень любила картошку, поэтому есть бульон в ресторанах для нее было чем-то из разряда невыносимого.       Все кружилось. Мир словно начал расслаиваться, разбиваться на атомы, окружая несчастное худое тело Моен, и девушка прикрыла глаза в попытке совладать с отсутствием себя в моменте. Она не ощущала тяжести себя. Она чувствовала только выскальзывание сознания — оно, словно задумывая какую-то злую шутку, вытекало лужицей из мозга. И Эсла качалась. Качалась из стороны в сторону, как маятник.       Нужно схватиться за что-то.       Она рухнет. Сейчас же опадет белоснежным снегом на мраморный пол и возляжет на поверхность красной точкой.       Эсла попыталась сделать шаг в сторону и сконцентрироваться на приближающемся черном пятне, но дышать опять становилось тяжелее, а перед глазами появились оранжевые вкрапления. Как будто кожу на руке скручивают, как будто бьют кустом зацветшей крапивы — такое жжение разносилось по всему телу и кусало, кусало, кусало нервы изнутри. Моен сделала шаг влево, и…

***

Пятница, ? :?.

      — Эсла?       Когда Моен открыла глаза, она лежала на диванчике в кабинете Перссон. Голова гудела жутко, но еще больнее было ощущать дикий голод. Она непонимающе приподнялась на руках и слепо осмотрела комнату. Рядом сидела взволнованная директриса и что-то спрашивала. Гул перекрикивал малейшую звуковую чистику. В ушах все еще звенело сердце. Моен скользила затуманенным взглядом дальше и увидела то самой темное пятно, которое прямо сейчас вертело в руках сигарету.       Эджилл выглядел нервно. Не в тревоге. Скорее так, будто его знатно заколебало представление, а он вынужден сидеть дальше, потому что уходить с первого ряда некультурно. Карамельный взгляд не двигался дальше мелового лица девушки. И если бы у Моен только остались силы, она бы наверняка думала, пережевывала бы эту жвачку взглядов, чтобы понять истинность. Чтобы разгадать эту извечную загадку, которая ночами вгоняла сердце в бешеный темп, а легкие сжимало с невозможной силой.       — Элиса, ты в порядке? — Перссон взяла девушку за руки, перехватывая синий взгляд. Моен кивнула, прикрывая глаза.       — Который час?       — Без десяти пять. Ты потеряла сознание, Эджилл… — Перссон осеклась, виновато поджимая губы и озираясь через плечо. Парень раздраженно цыкнул. — Мистер Хенсен помог мне. Я видела на камере, что тебе стало плохо и сразу отправила Эджилла к тебе.       — Как милосердно… — Эсла сдавила виски пальцами и осторожно села. Ее жутко мутило.       — Появились силы язвить, Моен? — Эджилл насмешливо фыркнул, зажав сигарету зубами.       — Мистер Хенсен, курить на территории учебного заведения запрещено. Будьте добры, уберите сигарету.       Эджилл закатил глаза, но послушался. Он вытащил самокрутку изо рта и убрал ее в открытый портсигар. Эсла потянулась к стакану воды и, перехватив дрожащими руками, осушила за раз.       — Как ты себя чувствуешь? Все хорошо?       — Более чем. Я в порядке. Могу теперь идти? — Эсла попыталась встать, но была остановлена. Перссон усадила третьекурсницу на диван и кинула предупредительный взгляд на хмыкнувшего Эджилла.       — Ты ела сегодня?       Моен напряженно распрямилась. Она быстро взглянула на директрису и несмело кивнула. Сидящий на подоконнике Хенсен соскочил с места. Он вальяжно, будто проснувшийся ленивый кот, размерил комнату шагом и подошел к Перссон. Эд не смотрел на Эслу. Он вообще рассматривал какие-то дипломы на стене, и от этого становилось легче. Врать Моен не особо умела, а тем более под курком невыносимого карамельного взгляда.       — Да, я просто переучилась. Если никаких вопросов больше нет, я пойду.       — Тебя проводит Эджилл. Мы уже договорились, поэтому отказов я не принимаю. Как доберетесь — я жду вашу фотографию у твоего дома, Эсла. И не пытайтесь юлить: я прекрасно знаю, где ты живешь и как вы сегодня выглядите, — директриса подозрительно обвела ребят взглядом. Эджилл не проронил ни слова, только забрал сумку Моен и спокойно протянул ей руку.       Эсла смотрела непонимающи. Она хлопала глазами, глядя на раскрытую ладонь, и все пыталась сложить пазл воедино. Он — пришел. Он — спас, он — помог и смирился с ролью помогающего.       Но ведь Хенсен и помощь, Хенсен и защита — это антонимы. Так ведь он говорил?       Моен взглядом проскользнула от руки до самих глаз. Щеки снова загорелись, но теперь как-то болезненно, особенно горячо, потому что Хенсен буквально поджигал ее тело. Кидал спичку в уже облитую бензином Моен. И это не было чем-то из разряда романтичного: Эсла чувствовала запах паленой кожи, чувствовала жуткую боль, обгладывающую кости. Она не знала, что делать. Она была глупой и совершенно слабой в решениях, когда Эджилл смотрел на нее немигающе. Эта тяжесть прибивала к месту, она ломала все тело, как высокая температура. Его шрам на носу, родинки на щеках, смывшийся загар, подвивающиеся волосы — Хенсен был невероятно красив. В нем не было шарма. В нем было что-то необъяснимое, что-то, что вскрывало все болячки в душе Моен.       И льды плавились. Плавились под напором солнцепека.       Говорят, невозможно сделать пожар посреди айсбергов. Ничто не зажжется.       Плюньте в лицо каждому говорившему. Это неправда. Пожар проделывает дыру в глыбе, и вода пополняет океан. Это становится причиной катаклизмы. Где-то случилось наводнение. И все из-за объятий пламени среди холодных пик.       Хенсен дрогнул. Он сдался первым — темным взглядом обвел такое тусклое, такое цветущее лицо Моен, и почувствовал тяжелый ком в груди. Сердце сжалось и со всей силой ударилось о грудную клетку, принося жуткую физическую боль. Он всегда выдерживал чужие взгляды, но этот — невинный, воплощающий, такой, блять, нежный, — он не выносил. Потому что был слишком слабый для такой красоты. Неземной, не такой, как у Амелии. И один черт знал, как сильно не хватало этой красоты, красоты Моен, Эджиллу.       Он жил по принципу лучше сгореть, чем угаснуть. Но под давлением этой синевы… он мечтал угаснуть. Пусть его спички затушат об лед. Пусть кинут в самых холодный водоем, чтобы он сам превратился в глыбу и почувствовал ее ближе. Так, как он хотел. Под самой кожей, чтобы никак нельзя было избавиться. Чтобы она видела, как ее имя поселилось в каждой клетке, чтобы Моен узнала, что вместо крови сердце качается ее взглядами и воспоминаниями о красоте белоснежных волос. Таких мягких, волнующих душу. Прикоснись он сейчас к ним, и рай свалится на землю. И тогда ангелы перемешаются с дьяволами, потому что ад в реалии начался, когда Эджилл позволил себе поцеловать Снежность.       Эсла моргнула пару раз, после чего протянула руку и вложила свою тонкую ладонь в его. Эджилл тут же сжал ледяную кожу, согревая, и степенно выдохнул. Он потянул девушку на себя, помогая ей встать, и повлек за собой на выход.       — До свидания… — голос Эслы стал совсем тихим.       Они шли молча. Просто держались за руки — почему-то Хенсен совсем не мог разжать ладонь и выпустить ее. Ему необходимо было касаться. Он ненавидел объятия, ненавидел телесный контакт, но рядом с Моен каждый миллиметр тела изнывал от необходимости прикосновений. Рядом с ней он становился тактильным. В своих мечтах он постоянно прижимался к Эсле со спины. Он обхватывал принцессу снега за талию и упирался подбородком в тонкое плечико. А она только улыбалась и прикрывала глаза. Ему пару раз снилось, что они провели так с пару часов. Эджилл — обнимает, закрывает самое беззащитное — спину. А Эсла тает от жгучести. Становится совсем ручной, такой ласковой и нежной девочкой Эда. Все, как он мечтал. И та детская любовь, похороненная за плинтусом реалий, воспаряла. У нее появлялось второе дыхание и крылья. Любовь существовала только для них с Моен.       Но это было невозможно. Она никогда не будет принадлежать Эджиллу, потому что Эсла не из тех, кого можно прибить к рукам. Она гордая. Она самостоятельная, она независимая. И точно никогда не станет лужицей вместо сугроба. Поэтому Хенсен просто держал девичью руку и возвращался в настоящее.       Они проходили мимо парка, когда Эд наконец отпустил девочку. Птичка тут же заосанилась и чуть оступилась, но собралась и приняла незыблемый вид. Острый подбородок взмылся, и лицо стало строже.       Отлично. Отлично.       — Давно играешь в голодающих? — Эджилл поджег вишневую сигарету, вытягивая половину. Эсла нахмурилась и сжала кулаки.       — В смысле?       — Это ты от обморока не отошла или просто в дуру играешь? — Хенсен насмешливо взглянул на поджавшую губы Моен. — Почему не ешь?       — Я ем.       — Я видел, ага.       — Тебе какое вообще дело? Не ем и не ем — какая тебе разница, Хенсен? — Эсла сложила руки на груди, прячась в шарфе.       — Стремно смотреть на тебя становится. Ты все худее и худее, — он снова сильно затянулся. Сизый дым мешался с вечерним воздухом октября. — Я больше мясистых люблю. Ну, знаешь, чтобы подержаться было за что.       Эсла отвращено скривилась. Эджилл уловил эмоцию лишь краем глаза и, черт возьми, не нашел это некрасивым. Даже такая она была очаровательна. Парень взъерошил волосы, отвлекаясь на покачивающуюся от ветра качель.       — Как будто мне есть дело до твоих вкусов, — девушка пожала плечами. — К тому же, мне абсолютно плевать, что считают парни. Я выгляжу так, как нравится мне.       — Поэтому волосы распущенными не носишь?       Эсла уязвлено осеклась и взглянула на Хенсена. Синева дала трещину всего на секунду. Дальше Моен быстро собралась и нахмурилась. Хорошо, что Эд не мог свести с нее глаз. Иначе он пропустил бы настоящую птичку.       — Это неудобно.       — А я думал, ты просто не хочешь мне поддаваться.       — Я тебе не поэтому нравлюсь.       Хенсен улыбнулся, снова перехватывая взгляд Моен. Эсла сдавила поднявшиеся уголки губ и отвернулась. Парень только хмыкнул, закуривая вторую сигарету.       — Ты слишком много куришь.       — А ты слишком много лезешь не в свое дело.       — Ну ты же лезешь ко мне с вопросами про еду. Если продолжишь в том же темпе, я скажу, что твои сигареты омерзительно пахнут, а ты скоро просадишь легкие и умрешь от туберкулеза.       — Прямо как в романах Ремарка, — Эд посмотрел на розовые облака, выдыхая змеи дыма. — Жду не дождусь. Может, хоть от тебя избавлюсь наконец-то.       В предзакатной вате виднелась черная черепица дома. Эджилл отлично знал, где она живет — он не раз подвозил Магнуса, да и в принципе коттеджи ребят находились не так далеко друг от друга. На ее территории росло много деревьев и прочей живности. Брат говорил, что у матери Эслы есть какая-то нездоровая любовь к садовничеству, и Хенсен не раз гадал, передалось ли то же Моен-младшей.       — Чтобы избавиться от меня, тебе нужно всего лишь не встревать в неприятности. И хоть иногда просвещать меня, чем ты занимаешься, потому что я каждую пятницу придумываю какие-то небылицы для Перссон, — Эсла насупилась, шмыгнув розовым носом.       — Ну, пока Амелия в городе, я занимаюсь с ней сексом.       Моен остановилась. Эд обернулся и тут же расплылся в довольной улыбке: вид у девчонки был ужасный. Она с силой нахмурилась и приоткрыла рот от возмущения, отчего черты ее лица стали живее обычного. Эсла выдохнула через рот и закатила глаза, после чего двинулась вперед и прибавила шага.       — В такое можешь меня не посвящать.       — О, точно. Прошу прощения, забыл, что имею дело с ханжой.       — С ханжой? — Эсла пораженной приподняла брови, сверля Эда взглядом. — Приличие — это не ханжество, Хенсен. Хотя что это я, требовать знания этикета и норм воспитания от варвара — это что-то сверхъестественное.       Эджилл хмыкнул.       Они подошли к дому, и Эсла мечтала сбежать как можно скорее. Ей было ужасно некомфортно от близости и разговоров — несмотря на словесные перестрелки, это не имело эффекта злобных покалываний или что-то в этом духе. Походило скорее на разминку перед чем-то серьезным, и нужно было скрыться в битных стенах перед тем, как этот этап свалился на воспаленную девичью голову. Моен поджала губы на прощание и только начала подниматься по лестнице, как оказалась перехвачена за ладонь.       Не запястье.       Ладонь.       Эджилл спокойно держал ее за руку, в то время как Моен отвечала тем же — все так же крепко держалась за его широкую и чуть шершавую ладонь. Эсла затравленно заморгала, после чего выдохнула и расправила плечи.       — Фотография.       — Да.       Но ни один не шелохнулся. Оба были словно прикованы к местам, и единственное место соединения — руки, сцепленные в замок. Эсла слегка потянула на себя, и Эджилл послушно сделал шаг вперед, замирая.       Теперь ее очередь. Теперь ей нужно шагнуть, но она не может. Эта чертова топленая карамель обожгла ей язык, горло, желудок — она была везде. Эсла не двигалась. Она не двигалась и не двигалась, поэтому Эджилл сам подошел к ней почти вплотную — так, что между их лицам оставалось не больше десяти сантиметров. Он смотрел жгуче, так плавяще, и выдыхал вишнево. Моен впервые распознала точную ноту. Вишня — вишня со свежестью, что-то вроде привкуса ментола.       Она с трудом сглотнула и слегка приоткрыла губы. С ним рядом думать так тяжело. Слышно только сердце и шум крови в ушах. А биение было везде. Разденься она сейчас, вся бы грудная клетка дрожала в такт стуку. Эсла моргнула и слегка приблизилась к наблюдающему Эду.       — Я не могу больше есть, — выдохнула тихо, еле уловимо. — Я бы очень хотела куриного супа, но у меня нет сил приготовить его.       — А в ресторанах? — Эджилл прошептал так же тихо, словно боясь быть услышанным. Моен едва заметно покачала головой.       — Они добавляют лук, это невкусно. И картошку не люблю…       Эджилл мягко улыбнулся. Он провел свободной рукой по заплетенным косичкам и проследил взглядом за каждым миллиметром прикосновения. Эсла прикрыла глаза, поддаваясь.       — Я тебя понимаю, — шепчет. Мон раскрыла глаза и тихо-тихо, почти не размыкая губ, спросила:       — Почему мы не можем не враждовать?       Эджилл едва ощутимо провел по тонкой щеке, разрезая пальцы о скулы. Он молча наблюдал за ее невероятным лицом — таким красивым, таким отпечатывающимся на сетчатке глаз. Ее губы, тонкий прямой нос с чуть вздернутым кончиком, синие, почти океанические глаза. Если бы Моен была картиной, Хенсен бы продал свой дом, но купил бы.       И тут же бы упрятал в самой темной комнате, чтобы больше не видеть. Так сердце было бы в безопасности.       — Потому что ты не похожа на Амелию, Моен.       Эсла понимающе кивнула. Она не стала резко отходить — она впитала прикосновение пальцев и сделала выверенный шаг назад, доставая из кармана телефон. Пара движений, и на пленке Моен отпечаталась фотография их лиц — таких странных, словно с поволокой чего-то неестественного, но такого правильного.

***

Пятница, 19:34.

      В дверь раздался звонок. Моен сбежала по лестнице и открыла с настороженным видом.       — Элисабета Моен?       — Да, — Эсла непонимающе осмотрела курьера. Мужчина открыл рюкзак и вытащил оттуда три глубокие чаши. — А это?..       — Куриный суп без лука и картошки. От Виктора Андерсона.