Ошибка

Суббота, 16:08.

      — И все-таки, я в жутком предвкушении.       Листа помогала Эсле расчесывать волосы. У рыжей была какая-то невероятная тяга ко всем кукольным играм, и Моен всегда выступала главной подопытной. Пока Лео листал глянцевые журналы, валяясь на диване, беловолосая королева терпеливо сжимала губы, чувствуя, как увлеченно подруга вычесывает спутавшие пряди. К слову, образовались они из-за неудачной попытки Листы воспользоваться плойкой и сделать что-то на подобии белоснежных волн. Вышло плохо. Откровенно плохо: волосы Моен не держали прическу и постоянно распрямлялись на середине, оставляя только подвитые кончики. Подобный расклад не устраивал ни одну из девушек. Только Лео нашел это очаровательным, особенно в совокупности с макияжем.       Листа не могла найти покоя. Родители постоянно ссорились, и чтобы хоть как-то избежать эмоционального кризиса, ребята стали как можно больше времени собираться у нее дома. Так ее отец и мать не ссорились. Они просто разбредались по разным углам, либо вовсе уезжали, оставляя троицу наедине с шикарным домом и большим бассейном. Сегодняшний день ничем не отличался от остальных. Родители рыжей опять покинули поместье, и ребята вот уже который час готовились к вечеринке.       Эсла понимала. Она никогда не видела своего отца, но из кратких рассказов Марии можно было сделать абсолютно ясные выводы: их отношения обязаны были поникнуть. У них просто не было шанса на спасение, потому что любовь — юношеская, страстная — привела к серьезной ответственности. К появлению ребенка, если быть точнее. И отец не был готов. Он просто… ушел, оставив Марию одну. У Эслы был только дедушка, а у ее матери — только отец. И это было тяжело.       Эсла всегда думала, как бы сложилась ее жизнь, если бы рядом оказался мягкий и теплый папа. Такой, который защитит. Рядом с которым можно быть мягкой и нежной девочкой, купаться в его заботе, выбирать вместе всякие бессмысленные вещи, даже несмотря на то, что они не предоставляют ему никакого интереса. Ей всегда — всю чертову жизнь — хотелось почувствовать это родительское крыло, под которым она должна была вырасти. Но сейчас ей девятнадцать, и Эсла научилась отодвигать эти мысли. Просто приняла данность: отца у нее нет. Нет этой защиты. Зато есть она сама — она, справляющаяся со всеми тяжбами судьбы, и она, умеющая собраться.       То, что Моен видела в глазах Листы, когда девушка встречала друзей в проеме дверей, смутно напоминало ту беленькую малышку из глубин души. Такую же потерянную и уязвленную. Такую же жаждущую любви от родителей. И ей было до сжатого сердца жаль подругу, потому что она кожей чувствовала эту ядовитую, разъедающую слизистую боль отсутствия. Холода. Было невыносимо слушать, как Листа смеется над проигнорированным родителями дизайном. Его одобрили в школе модельеров, но он был совсем пустой для мамы с папой. И Листа так злилась, что рвала эскиз и бежала перерерисовывать. Она рисовала и рисовала, пока родители что-нибудь не скажут. Она работала и работала, пока не услышит что-то хоть отдаленно схожее с одобрением. И всегда складывала в папку те работы, которые удостоились одобрительного кивка.       Поэтому Моен послушно сидела перед зеркалом и позволяла делать с собой все, что Листе заблагорассудится. Хочет завить ей волосы? Не проблема. Сделать стрелки? Всегда пожалуйста, только не переборщи. И даже если Эсла чувствовала дискомфорт от изменившегося облика в отражении напротив, она все равно терпела и хвалила работу подруги. Просто потому что знала, как Листе это важно. Просто потому что понимала, как сильно хочет внимания эта уязвимая рыжая девочка.       — Ты так говоришь про каждую тусовку, — Лео перевернул страницу, лениво вытягиваясь. Эсла улыбнулась.       — Ну да, но я просто так мечтаю отдохнуть. Вы не представляете, как я стрессую от происходящего. У меня волосы во все стороны лезут.       — Ты всегда красавица, Листа, — Эсла перехватила теплый взгляд подруги в зеркале. Листа, сжав плечо Моен, благодарно улыбнулась.       — Да, только если не носишь тот стремный топ.       — Лео! Этот «стремный топ» обошелся мне в тысячу крон.       — Иногда дизайнерские вещи отвратительны. Ты шьешь лучше. Вспомни хотя бы мой перламутровый свитер или твидовую юбку Эслы. Это же шедевр. А твой топ — отстой.       Листа хихикнула, проводя расческой по волосам Моен.       — Что-то я упустила момент, когда ты стал разбираться в моде, — Элисабета удивленно приподняла брови. Лео, поднявшись с кровати, щегольски дошел до девочек и присел на туалетный столик.       — А вот нужно мне чаще отвечать на сообщения. К тому же, годы общения с Листой дают о себе знать.       — Я до сих пор не понимаю, как вы начали общаться. Ты же водилась с ребятами типа…       — Хенсенов.       Листа поднесла два пальца ко рту и изобразила рвотный рефлекс. Девушка отложила расческу и развернула Эслу к себе, критически оценивая макияж. Не было ничего броского: лишь стрелки, подчеркивающие синеву глаз, да легкий блеск на губах. Видимо, за время их общения рыжая наконец выучила вкусовые предпочтения подруги, потому что первый ее макияж походил скорее на цветовое безумие.       Лео одобрительно кивнул и показал большие пальцы. Классическая реакция — обычно парень не мог выдавить что-то больше пары слов, когда ему нравилось. Зато если ситуация не устраивала — о, здесь его было не заткнуть.       — Ну, Листа просто расплакалась при виде моего рисунка, потому что он был лучше, и я предложил ей обменяться. Так и начали дружить.       — Лео просто был слишком сладким мальчишкой после Хенсена. Он меня обижать начал из-за появления крутой Вильды, а Лео много читал и зависал на скамейке около нашей начальной школы.       — Да, я любил читать книжки. Крутая фантастика типа «Перси Джексона» или «Гарри Поттера» меня вообще в экстаз приводили. Типа, знаете, если ребенку дать много шоколада, он будет реактивным. Вот меня так штырило от таких книжек.       — Это фэнтази, а не фантастика, — Эсла улыбнулась. Лео отмахнулся.       — Мы и так знаем, что ты самая умная, не обязательно каждый раз напоминать.       — Вообще-то, — Моен деловито приподняла брови, опираясь локтями об острые коленки, — у меня легкая форма дислексии, поэтому я если не сосредоточена, могу очень и очень теряться в буквах.       — Серьезно? Ты никогда не рассказывала.       — Поэтому ты всегда такая напряженная? Боишься, что узнают твой маленький секретик? — Лео хохотнул.       — Отчасти. Ну, Хельга знает, например. Я когда только пришла, так перенервничала, что перепутала половину букв. Она меня к себе подозвала, спросила, не иностранка ли я. Я говорю, мол, нет, родилась в Бергене, но у меня дислексия. Поэтому она не очень придиралась к моим работам поначалу.       — Прикольно. Может, мне на математике так говорить? Типа, ой тут ошибка, я имел в виду косинус, а не синус, у меня просто дислексия.       — Навряд ли Шольц в это поверит. Она уже давно поняла, что мы тупые, а не особенные.       Эсла широко улыбнулась. Ей было хорошо — во-первых, с ребятами было как никогда уютно. А во-вторых, сегодня она съела суп, и он был просто фантастический. Все, как она любила: в меру специй, наваристый куриный бульон и никаких чертовых лука с картошкой.       Изначально она отнеслась скептически. Попыталась оплатить, но курьер лишь отмахнулся — заказчик давно решил это дело, и даже на чай оставил, чтобы уж наверняка. Тогда Моен поставила еще теплые миски на стол и долго на них смотрела. Как уравнение пыталась решить — осматривала со всех сторон, принюхивалась, пару раз размешала ложкой и хотела было уйти, но дикий голод вынудил попробовать. Дальше она смутно помнит. Это было невероятно вкусно. Просто до слез. Без шуток, она действительно готова была заплакать, когда распробовала все превосходство.       Единственное непонятное — то, что до сих пор заставляет череп чесаться изнутри — это заказчик посылки. Виктор? Виктор Андерсон? Зачем было указывать его, если Моен прекрасно понимала истинное положение дел. Она никогда не рассказывала, что не любит картошку и в особенности лук. Никогда, до вчерашнего дня. Да и то, Эсла совсем не поняла, зачем озвучила проблему. Это все произошло под давлением момента, и девушка уверяла себя несколько сотен раз за день, что она бы сказала ровно то же самое другому человеку в той же ситуации. Просто Эджилл… верно задал вопрос. Оказался правильно близко. И не было ничего сверхъестественного в том, что…       Черт, это не остановить. Просто не остановить. Мысли о нем прилипали ровно так же, как слайм к рукам — ты пытаешься убрать игрушку, перекладываешь из ладони в ладонь в слепой надежде, что сейчас клейкое вещество оставит кожу в покое, но ничего не происходит. Слайм цепляется за тебя. За твою одежду, за волосы — он теперь везде. И такая жуткая злость окутывает тело, такая неприязнь из-за того, что когда-то решила поиграться, что сил нет. Эсла бы хотела избавиться от мыслей о Эджилле. Но она не знала как. Невозможно помыть голову изнутри, как бы сильно ты ни пытался. Невозможно договориться с сердцем, каким бы послушным до этого оно ни было.       Ее пугала одержимость Хенсеном. Злость замещала одиночество. И это было хорошо, только вот агрессия обходилась ей свободой. Она заковывала крылья непринадлежания в стальные оковы, делая надрыв у самих корней. Она выщипывала перо за пером, и Эсла готова была орать от боли, но вместо этого лишь плотнее сжимала губы и пыталась восстановить дыхание. Злость кусалась. Злость била. Злость замещала и снимала с иглы самостоятельности, потому что в одиночестве ты — центр, а в своей агрессии ты никак не один.       Она надеялась увидеть его на вечеринке. Поэтому, собственно говоря, и согласилась пойти: ей до ужаса хотелось встретиться с ним и посмотреть, что будет дальше. Та ночная договоренность с собственным разумом не впускать Эджилла куда-то глубже трахеи, обломилась с треском, и теперь ничего не оставалось, кроме как плыть по течению. Если нужно, она будет дышать его ядом. Она просадит все легкие из-за сигаретной смолы, просто потому что он — центр притяжения. Он тот самый электролит для поврежденного твистрона, который восстанавливает наноматериал и позволяет нормально работать.       Блять.       Она хочет его увидеть. Хочет с ним поговорить, пересечься взглядами, неловко соприкоснуться, ей так хочется быть холодной и отстраненной, но это невозможно. Это невыносимо. Это ломает каждую маленькую косточку в теле и пилит большие. Тяга к нему — то же самое, что зубами по шершавому камню провести: отвратительный звук, отвратительное ощущение, больно, кидает в мелкую дрожь из-за неприязни. Но столкнувшись со сравнением однажды, ты еще долго не сможешь выкинуть его из головы. И будешь смаковать реакцию тела, потому что оно живое.       Эсла встала со стула и, аккуратно расправив сшитой Листой платье, заострилась. Она расправила до хруста плечи и вытянулась позвоночником, холодно глядя на друзей. Просто тренировка. Просто стоит придти в себя, потому что это становится навязчивой идеей, которая никак не отпускает. Все-таки, Хенсен в отношениях, и их с Эслой история скорее про ощущение живости, а не про искренние чувства. Спутать два эти понятия — то же самое, что подписать себе смертный договор. А Моен хотела жить.       — Я хочу танцевать, — Листа постучала кисточкой по запястью, стряхивая лишнюю пудру. — Сходить в какой-нибудь клуб, оторваться хорошенько. Так заколебалась учиться, плюс еще эскизы для стипендии готовлю. Это что-то невозможное.       — Когда у тебя просмотр?       — Через месяц. У меня еще половина не сделана — я все жду вдохновения на что-то стоящее, — девушка покрутилась перед зеркалом. — Мне помогает творить влюбленность. А последний год, как вы знаете, выдался не самым… удачным.       Моен показалось, что Листа украдкой взглянула на Лео.       — Как хорошо, что в архитектуре нужно просто чертить, — Лео приобнял Эслу за воробьиные плечики, прислоняясь к ней головой. Моен погладила друга по макушке.       — А в химии — просто думать.

***

Суббота, 21:34.

      Она до последнего не понимала, куда они пойдут. Листа преднамеренно игнорировала вопросы о местоположении, как-то неловко краснея и отмахиваясь. Лео же было все равно: по нему было видно, что он обладает примерно тем же объемом информации, что и Эсла. А значит, на двоих они знали ровным счетом ничего.       Но когда в звездном небе возвысилась черная черепица, а белые стены возгорелись на фоне окружающей тьмы, Моен готова была развернуться и пойти домой. Здесь ничего не изменилось. Такая же деревянная черная дверь. Каменные стены. Адаптированный под мраморную структуру забор и закрытый бассейн чуть поодаль от основного здания. Особняк Хенсенов не был похож на привычные норвежские: Нанна любила модерн, а ее муж — спокойствие и отсутствие лишней мороки. Так и появился этот дом — выделяющийся на фоне остальных, с уходом в еловый лес и такой запоминающийся.       Эслу трясло. Она желудком чувствовала это землетрясение. Да что там, желудком: в какой-то момент ей показалось, что вместе с воздухом она проглотила невидимую бомбу, которая разнесла все чертовы органы по стенкам тела. И Моен умирала от внутреннего кровотечения. Она бледнела и бледнела, сердце добивало последнюю мелодию, и руки, сжатые в маленькие кулаки, дрожали. Приступ тревоги. Приступ апатии. А ведь она так хотела увидеть Эджилла. Теперь же, понимая, что встреча неминуема, она мечтала сбежать домой, как последняя трусиха.       Как тогда сбежал Эджилл в Англию.       Как тогда сбежала она с качель.       Листа опасливо смотрела на подругу, виновато поджимая губы. Очевидно, она поняла: если бы озвучила об истинном местоположении вечеринки, Моен бы ни за что не пошла. Даже мольбы бы не спасли. К тому же, Листа еще и запретила ей приближаться к Хенсену, но… это же просто тусовка? Провести три часа в людном доме — это не так страшно? Они просто не будут пересекаться, вот и все. Уж они с Лео позаботятся об этом.       — Ты… в порядке? — Лео перехватил крепко сжатый кулак и спокойно провел по коже. Эсла мило улыбнулась и кивнула. Не самое подходящее время для дрожи. — Ты трясешься.       — Я продрогла.       — Тогда зайдем? Хочешь, ты последней зайдешь? Или я последним, чтобы прикрыть спину в случае чего.       Моен покачала головой, заставляя себя расслабиться. Ей нужно было прийти в себя, чтобы никто случайно не понял, как она испугана. И почему… Хотя, честно говоря, Эсла сама не понимала, почему сердце так колотится, а по спине проходит мелкая дрожь. Она просто не знает, как реагировать. Раньше у нее была логическая цепочка: Эджилл плохо к ней относится — она зеркалит. Он оскорбляет, он игнорирует, он плохой. И Эсла знала, что с этим делать. В последнее же время… все смешалось. Все так сильно запуталось, пошло таким кругом, что она искренне не знала, что делать. Последний акт добра перекрыл весь написанный на бумаге текст жирным знаком вопроса.       Он сделал столько отвратительного, что нечто положительное воспринималась телом как угроза. Вот Моен и трясло. Она просто боялась.       И тем не менее, она следовала за Листой. Она вошла в открытую дверь, расстегнула пальто, сняла шарф и спокойно дышала. Глаза Моен держала широко распахнутыми. Плотно сжимала губы и лишь руки на груди сложила, потому что не знала, куда их деть. Лео осторожно приобнял подругу за плечи, заставляя стержень немного дрогнуть. Эсла благодарно улыбнулась, прикрывая глаза.       В гостиной было очень накурено. Уж слишком громко играла музыка, а мягкий синий отблеск светодиодной ленты мерк в дыму. Эсла распрямила плечи, оглядывая присутствующих. По ее быстрой оценке человек было просто немеренно. Если бы вечеринка была светским мероприятием, журналисты назвали бы его «аншлагом». Она водила цепким взглядом по людям, пока не заметила его.       О, он смотрел. Он не просто смотрел — он прожигал в ней дыру. В общем дыму силуэт рассеивался, но даже так Эсла видела эту белую рубашку, не застегнутую на две пуговицы, и расслабленную позу. Эд смотрел ей в глаза и делал глубокую затяжку. Эд смотрел ей в глаза, и от этого губы Эсла немного приоткрылись, чтобы вобрать хоть немного прокуренного воздуха. Уловить вишневые ноты ртом. Пропустить сквозь тело. Стать ими.       Эсла рассеянно моргнула, после чего отвернулась и твердым шагом пошла на кухню. Она слишком хорошо помнила планировку, чтобы ошибиться, потому достигла желаемого в долю минуты. Девочка быстро налила себе мартини и осушила стакан за один глоток.       Что-то нужно делать. Это совсем нездорово. Она, блять, она совсем не здорова. Ей нужна помощь специалиста. Психолога, психиатра — долбанного хирурга, который вырежет ей сердце и ту часть мозга, которая отвечает за облизанный мраком образ Эджилла. Невозможно чувствовать такую сладкую кислоту в груди. Сердце не может изменить биохимию крови, не может стереть привкус металлического жезла и заменить на что-то иное. Но оно делало. Делало-делало-делало.       Эсла с силой зажмурилась, распрямляясь. Ей нужно собраться. Где-то наверняка крутится его возлюбленная, соответственно будет крайне нелогично, глупо, нерационально, ошибочно поддаваться на тихую и совсем непонятную игру. Моен правда чувствовала, словно во что-то играет. О правилах ее не предупредили, а ставку сделали большую. На кону — благорассудство. И она ой как проигрывала.       Моен хрустнула шеей, после чего юлой развернулась и вздрогнула всем чертовым телом. Перед ней стоял дьявол. Сатана в своем обличье, с рогами, весь перепачканный в крови, в белой-блять-рубашке и с карамельными-блять-глазами. Эсла размеренно выдохнула, тут же принимая отстраненный вид, и попыталась пройти мимо, но Эджилл сделал шаг в ту же сторону. Моен несмело подняла глаза.       И тут же погрязла. Вступила в болото, которое затянуло с такой силой, словно байки при лесных чудовищ были правдой. Кто-то изо всех сил дернул ее ноги, заставляя тело погружаться в зыбкость в головой. И как бы она ни пыталась вплыть, вскарабкаться наверх, глотнуть хоть немного воздуха, — все было тщетно. Она повязла в достаточной степени, чтобы залить болото бетоном и возложить цветы мемориалу.       Эджилл скользил взглядом по ее лицу. Так нарочито медленно, словно рассматривая ее черты впервые. Мазок — по лбу. Мазок — по носу. Мазок — щеки, губы. И снова смотрит в глаза. Моен молилась. Моен поняла, что чувствуют люди, столкнувшись с дьяволом воочию. И она отдала бы все, чтобы он просто…       Оставил ее. Перестал так сильно тревожить. Перестал сжимать комнату до размера мелкой игрушки одним пепельным вдохом.       Умоляю, остановись. Оставь меня.       Игрушки с поломанным механизмом не пригодны для использования. Даже если игрушки эти — любимые.       Моен опустила голову вниз и, сделав снова шаг в сторону, прошла мимо парня. Уже в дверях она снова развернулась и, не глядя на него наблюдающего, перехватила бутылку мартини за горлышко и ушла в гостиную.       — Эсла! — девушка не слушала. Она шла прямиком к друзьям, и все равно, что ее окрикивают. Музыка обволакивала голоса, делая их совсем одинаковыми, поэтому думать, рассчитывать, кто же ее позвал, она не хотела. Не было сил разочаровываться, а чувство это настигло бы в обоих случаях: если бы голос принадлежал Эду, и если бы это был кто-то другой.       Девушка устроилась между болтающими друзьями. Заерзав на мягком диване, она откинула голову на кожаную спинку и сделала глоток мартини прямо из горла. На языке завертелся травяной привкус, и от этого становилось как-то легче. Как-то совсем по-иному, потому что вместо жженной карамели она катала шарики алкоголя.       — Все хорошо?.. — Лео приобнял Эслу, заставляя девушку положить голову ему на плечо. Моен кивнула.       — Да, более чем. Просто общая атмосфера тревожная. Не люблю, когда настолько много дыма.       — Хорошая тусовка, — Листа подмигнула Лео. Парень улыбнулся, отпивая из стаканчика. — Потанцуем?       — Эсла, ты с нами?       — Я посижу, спасибо.       Она хотела напиться до такой степени, чтобы было спокойно. Чтобы исчезли кусающие огни внутри груди, чтобы языки пламени перестали облизывать костяную клетку. Эсла слушала музыку и делала глотки. Концентрировалась. Прислушивалась к себе.       Она ненавидела вечеринки. Да, все-таки, Моен терпеть не могла подобные мероприятия. Слишком шумно, слишком много людей, слишком мало кому дела до друг друга. У нее никогда не возникало желание потерять голову на тусовках, чтобы на следующий день было стыдно, а копилка жизненного опыта довольно брякнула при опускании очередной монетки. Моен была слишком осторожная для этого. Никто не знает, к чему приведет очередной кутеж, очередное безрассудство, и Эсла всегда остерегалась последствий. Единственное приятное на вечеринках — разговоры. Но сейчас сил не было даже на это. Просто чертов особняк высосал все силы.       Она до сих пор помнит, как неловко себя чувствовала здесь. Как пыталась быть милой для всех, кроме одного. Как щебетала с Нанной, пыталась принять комплименты, как рассказывала мистеру Хенсену-старшему про желание учиться в Лиге Плюща и стать потрясающий биохимиком. Она помнила слишком хорошо, как на втором этаже комнатой левее впервые разделась перед парнем и почувствовала огромное, огромное разочарование.       Секс с Магнусом ей не нравился. До опыта с Виктором Эсла вообще думала, что она действительно фригидна. Ей был противен запах, противно тело, прикосновение, поцелуи. Это все походило на какой-то отвратительный розыгрыш, который начался и все никак не может завершиться. Моен не получала удовольствия, зато слышала, как вкушает его Магнус. И это ой как злило.       В определенный момент Эсла думала, что все слухи про деревянность и фригидность пустил именно Магнус. Он шепнул что-то своему брату-идиотцу, а тот уже работал как пусковая машина. Рассказывал всем, смаковал подробности, облизывал каждую деталь со всех сторон. И, честно говоря, это было ужасно обидно. Как бы она ни надевала маску безразличия и отстраненности, Моен все равно чувствовала укус его ядовитых слов. Словно мелкие паучки, которые не заметишь, оскорбления Эджилла поднимались вверх и впивались зубами в кожу головы. Был жуткий зуд. Было желание раскрошить себе череп, счесать всю поверхность, умереть-умерть-умереть. Но она лишь сильнее расправляла плечи и улыбалась, когда слышала очередные обвинения.       Эсла сделала внушительные глоток, после чего нахмурилась и тут же закашлялась. Она хватанула слишком много воздуха, и от этого в горле сильно запершило. Моен с силой надавила на середину груди, унимая кашель, и прикрыла глаза.       — Нужна помощь?       Виктор с мягкой ухмылкой присел рядом, проводя ладонью по сгорбленной спине Моен. Девушка улыбнулась в ответ и, уперевшись локтями в острые коленки, повернулась к наблюдающему Андерсону.       Совсем другой взгляд. Не разгадать. Видна лишь теплота и согревающие, но никак не обжигающие искры. Парень заправил белоснежный локон за уши.       — Поперхнулась. Вся жизнь перед глазами успела пролететь.       — Снова мартини? — Виктор широко улыбнулся, глядя, как смеется Моен. Девушка наигранно-стыдливо поджала губы и приподняла плечи.       — Все собрала: мартини, ты и частичное захлёбывание.       — Ты олицетворение стабильности, — Виктор осторожно взял ладошку Моен. Эсла спокойно прикрыла глаза, чувствуя теплые, такие греющие прикосновения. Никакого пожара. Только комфорт, как от камина.       — Я так и не поняла, в честь чего вечеринка, — непонимающе покачала головой Эсла после нескольких беспрерывных глотков. Она совершенно не пьянела, хотя за последние десять минут только пару раз отрывалась от бутылки. Это жутко раздражало.       — Амелия уезжает завтра. Вроде как Эджилл хотел устроить ей проводы.       — Прекрасный подарок, — Эсла фыркнула. — Ты снова общаешься с Хенсеном?       Виктор тяжело вздохнул и откинулся на спинку дивана. Он водил по комнате уставшим взглядом, подбирая слова, и пальцами разминал девичью ладонь. Было немного щекотно, но все еще разумно-приятно. Эсла тоже положила голову на мягкие подушки, и расстояние между лицами ребят сократилось до почти неприличного.       — Я думаю, да. С Эдом сейчас очень сложно.       — Почему? — девушка приподняла светлые брови, замаргиваясь.       — Амелия влияет, наверное. Он ограничивается ей.       Эсла поджала губы, закатывая глаза. Иногда ее раздражала манера речи Виктора — он говорил только по делу, и информацию приходилось вытаскивать из него щипцами. Сейчас же Моен хотелось услышать что-то дельное. Что-то, за что можно уцепиться, проанализировать, прогнать сквозь слишком трезвый мозг, чтобы хоть немного почувствовать интеллектуальную тяжесть. Но пытаться разгадать загадку, когда тебе озвучили ее всего на десять процентов — это невозможно. Как минимум потому, что не понятно: к чему задавать вопрос.       — А у вас как? — Вик осторожно повернулась на Эслу. Моен лишь пожала плечами.       — Все как обычно: не переносим друг друга на дух.       — Все еще ссоритесь?       — М-м… — Эсла потянула, снова отпивая. — Не знаю, как это назвать. Мы просто не ладим. Ссорами назвать это тяжело, потому что мы так обычно и разговариваем.       — Ссорами? — Виктор улыбнулся, подхватывая белоснежный локон и слегка подкручивая его на палец.       — Ну…       — Мы не ссоримся, а выясняем правду.       Эджилл возник слишком неожиданно. Опять и опять и опять, он словно появился из-под земли, из самых кромешных кроев ада, где не осталось ничего, кроме окутывающего дыма пламени. Он положил руки на спинку дивана между Эслой и Виктором, заставляя ребят чуть отодвинуться друг от друга, чтобы не соприкоснуться с его пепельными ладонями. Сзади стояла улыбающаяся Амелия и кивала в такт мелодии. Моен перехватила ее взгляд и слегка нахмурилась, замечая эти еле заметные искры чего-то…       Господи.       Чего-то совершенно непонятно.       Где те лихие времена, когда мир вокруг Моен был простым, как односложный пример на сложение? Откуда взялись дополнительные переменные, положение которых не указано?       — Правда? И в чем она заключается? — Эсла прищурилась. Виктор не отпускал подвивающуюся прядку, и Эджилл очень хорошо это видел. Это была та деталь, которую невозможно проигнорировать. Среди серого мира соединение чужих рук и любимых волос выделялось ярко-красным, почти неоновым пятном, и это жутко раздражало. Парень раздвинул ребят, после чего перепрыгнул через диван и удобно устроился между ними. Моен хотела отодвинуться, чтобы было место и для Амелии, но Эд предупредил поступок. Он слишком хорошо понимал логику птички. Он слишком хорошо понимал ее.       — Вито, пододвинься, пусть Амелия рядом сядет, — Хенсен ухмыльнулся другу. Виктор прищурился, но послушно выполнил. Англичанка пристроилась рядом со своим молодым человеком и подхватила его руку.       — Вик, можешь сесть рядом со мной, — Эсла учтиво улыбнулась парню, игнорируя прямой взгляд Хенсена.       — Мы собираемся играть, пусть рядом с тобой сядут твои дружки.       — Не указывай мне, — Моен хмуро посмотрела на Хенсена. Парень улыбнулся.       — Это мой дом.       — Ты не хочешь, чтобы Виктор был рядом со мной?       Это была ловушка. Моен хитрая, Моен — лисичка, и это был крайне хорошо продуманный ход. Хенсен засмеялся, прикусывая нижнюю губу, после чего закинул одну руку на плечи напряженной Амелии и прищурился. Показывал, мол, смотри, я не один. Ее близость с Виктором, казалось бы, совсем не волновала Хенсена, но тот факт, что он выигрывал время на продумывание ответа заставлял думать.       Что ты задумал, Хенсен? Что ты от меня хочешь?       Свободной рукой он притронулся к ледяным пальцам Моен, и девочка остолбенела. Изначальный импульс отдернуть, встать, убежать заблокировался кроющим теплом, и Эсла лишь шире открыла глаза, полностью выпрямляясь. Ей стало страшно, что это незаметное движение увидят. И пусть подобный расклад не был возможен: птичка упиралась ладонью в кожаную обивку позади спины, как бы стараясь удержаться за край, — ужас полностью окутал ее тонкое тело, затуманивая разум.       Эджилл смотрел ей прямо в глаза. На губах играла улыбка — такая, словно предназначалась только ей. Парень скользил пальцами по бумажной коже, что-то вырисовывая, и чем дольше оставалось его тепло, тем тяжелее становилось дышать. Ей нужно было… глотнуть воздуха. Вдохнуть алкоголя. Вытолкать это жжение легких, выклевать из извилин мозга страх, выблевать желание ответить таким же еле ощутимым прикосновением.       Наверное, она начинала пьянеть. Наверное, ей недостаточно, чтобы перенести пытку, поэтому в следующую же секунду Моен перехватила стоящую на кофейном столике бутылку и сделала внушительный глоток. Она немного поморщилась и хотела закашляться, но совсем не из-за переплетения воздуха и алкоголя в глотке. Скорее из-за того, что Эд мягко, но настойчиво сжал хрустальные пальцы. Зачем? Она не поняла. У нее не было ответа ни на один всплывающий вопрос. Вероятно, ему просто нравилось мучать ее бедное сердце. Наверное, он просто наслаждался видом постепенно вылетающих кирпичей из ледяной башни.       Ему нужно остановиться, потому что у Эслы не остается сил сопротивляться. С самого начала у нее было семьдесят процентов. Тогда, при их первой встрече, она четко ощутила эту горящую линию над индикатором спокойствия сердца. Одна семерка и последующий ноль. Не то, чтобы много, но это было хоть что-то. Сейчас же, с условием постоянного нахождения вместе, систематических перепалок и одного чертового поцелуя процентная составляющая сильно упала. Жалкие тридцать девять процентов — ни грамма больше. Если Эджилл продолжит в том же духе, у Моен останется за спиной ровным счетом ничего. Она просто… смирится. Не примет — она никогда не примет тот факт, что сердце окончательно попадет в оккупацию, — но смирение… наверное, оно когда-нибудь настигнет ее.       — Я думаю, никто не будет против, если вы будете рядом, — вмешалась англичанка, разрушая паузу. Виктор перехватил запутанный взгляд Эслы и понимающе кивнул. Он не шелохнулся. Не сдвинулся с места, и это, черт возьми, было правильным.       — Я пока останусь на своем месте. Если Эсла потом захочет, я поменяюсь местами с Эдом.       — Я хочу.       Хенсен с силой сжал тонкие пальцы. Моен пискнула и тут же заглушила звук в бутылке.       — Слово девушки — закон, — Виктор довольно улыбнулся, смотря в упор на Эджилла. Тот же лишь пожал плечами.       — Слово моей девушки — закон, твоя меня не интересует.       И снова жуткое напряжение. Эсла попыталась неловко встать, чтобы как можно скорее сбежать, но рядом плюхнулись Лео и Листа, и в голову выстрелило печальное осознание: побег провалился, так и не успев начаться. Зато попытка подняться крепко запутала мысли, и Моен наконец почувствовала пьяность, бурлящую в венах. У нее закружилась голова. Все пошло кругом, и девушка вырвала руку из цепкой хватки Хенсена, чуть сдавливая виски. Эджилл недовольно выдохнул и занял чуть больше места, соприкасаясь с Эслой бедрами. Это было почти неважно. Приходило расслабление — то самое, о котором Моен так мечтала несколько десятков минут назад. И оно приходило с рассеивающей образы дымкой. Сердце не клокотало бешено — наконец после жуткого шторма наступила тишь. Вода больше не втягивала в воронку, она просто позволяла находиться на зеркальной глади и смотреть прямо в кудрявое небо карамельного цвета.       Листа о чем-то разговаривала с Лео, но друг не особо-то и слушал. Он то и дело кидал настороженные взгляды на Моен, порываясь прикоснуться к острым плечам, но останавливался из-за поражения карамельным клинком. Эвансен чувствовал, что что-то идет не так. И он видел явно больше, чем окружающие, потому что уже спустя минуту в голове созрела совершенно идиотская, но слишком похожая на правду мысль.       Эджилл не хочет, чтобы к Эсле прикасались.       Лео наблюдал за парнем на протяжении всего того времени, что ребята пришли на вечеринку. Он оказывался недалеко от Хенсена, чтобы в любой момент суметь увидеть его недовольное лицо и слишком вылизанные для обычного положения дел телодвижения. И все, что он заметил, пугало Эвансена до ужаса. Потому что такой тяги он еще не встречал.       Хенсен не сводил глаз с Эслы. Он провожал и встречал ее взглядом, похожим на тот, который выдает голодная собака при виде мяса. Как наркоман, как зависимый человек Эд вдыхал каждое движение Моен и постоянно оказывался около нее. Незримый дьявол-хранитель. Невидимый защитник, который умирает от невозможности прикоснуться к своему человеку, поэтому запрещает всем остальным даже смотреть, не то что трогать. Лео не слушал болтовню Листы в кругу фриков, зато прекрасно уловил злобный шик на парочку новобранцев со стороны Хенсена. Они обсуждали какую-то блондинку. Какую-то блондинку в платье, и Лео готов был засмеяться от нелепости ситуации: они живут в Норвегии, здесь каждая вторая обладательница светлых волос, а Эджилл бросается так, словно все крутится вокруг Моен.       Он готов был засмеяться, но ужас внутри него кипел сильнее. Если догадки были правдивы, то у Эслы нет шанса. Если догадки правдивы, то их дружбе с Листой осталось не больше месяца.       — Предлагаю игру! — Эджилл самодовольно хлопнул в ладоши, привлекая внимание. Кучка народа расселась по местам вокруг столика. Хенсен положил бутылку на середину и, окинув всех хитрым взглядом, произнес: — все же знают правила?       — Хочешь повторения истории, Хенсен? — Виктор фальшиво-добродушно улыбнулся другу. Эджилл прищурился, чувствуя, как расправляется пташка под боком.       — Не понимаю, о чем ты.       — Потом выясните отношения, давайте крутить! — беловолосая Вильда захлопала в ладоши. — Чур я первая! Играем на… — она вопрошающе глянула на Хенсена.       — Желание.       — Замечательно!       И бутылочка закрутилась. Поворот, поворот, поворот и поворот — она, словно опытный маньяк, выбирала жертв для покушений. Всем было смешно, потому что желания порождали настоящий хаос: кто-то менялся одеждой, кто-то рассказывал про тайную жизнь сидящего рядом соседа. В какой-то момент это было глупо, но потом стало весело. Даже очень. И особенно Эсле, потому что она окончательно опьянела.       Ее немного штормило от смеха, когда она наблюдала за попыткой пьяного Юннаса решить дошкольный пример. Бедный парень — надежда преподавателей — смотрел на сложение четырнадцати и двадцати семи и никак не мог понять, что делать с цифрами. Что он только не предпринимал: и пытался записать на ладони пальцем, и рисовал на столе. В конечном итоге, пример был решен, когда отчаявшийся парень дошел до счета на пальцах. Ответ был встречен ревом и громкими аплодисментами. И бутылочка крутилась дальше.       Вскоре горлышко указало на Амелию. Англичанка широко улыбнулась и посмотрела прямиком на задумавшегося фрика. Кажется, его звали Манос, но Моен совсем не была уверена. Она снова перебирала имена в карточке памяти, но — увы. Вышло отвратительно. Она совсем ничего не вспомнила. Зато с успехом вернулась к мыслям об Эджилле, потому что парень в очередной раз попытался притронуться. И это уже раздражало. Пьяная Эсла способна на все свершения, поэтому девушка резко встала, покачнувшись, и быстро пересела ближе к Виктору. Теперь между ней и Хенсеном больше шести человек. И ровно так, сука, ощущается победа.       — Ты в порядке? — Виктор осторожно приобнял Эслу. Девушка закачала головой — слишком резво для ее состояния, и тут же схватилась за виски. Парень еле слышно засмеялся. — Попьешь воды?       — Я переборщила… — еле внятно произнесла Моен, чувствуя, как теряет контроль. У нее жутко кружилась голова. Виктор осторожно помог Эсле сделать глоток воды, и девушка благодарно кивнула, устраиваясь удобнее на мужском плече.       Конечно, она не смотрела на Эджилла. Ей вообще не было никакого дела до него — ну, может, только самую малость. Но это не отменяет того факта, что его взгляд чувствовался очень хорошо. Болезненный, резкий, точечный — прямо в сердце. Хенсен смотрел очень редко — всего пару раз, но то, как он это делал, делало его достойным награды.       Награды проигравшего. Потому что Эсла не велась. А вот он ой как реагировал.       — Ты когда-нибудь ревновала Эджилла? — Манос наконец подал голос, и Моен с огромной долей любопытства взглянула на англичанку. Чертова чопорность прослеживалась сквозь малейшее движение. И как только все вокруг считали девушку Хенсена очаровательной? С точки зрения Моен, она была фальшивкой, каких поискать нужно.       — Мы уважительно относимся друг к другу, поэтому стараемся, — она замолчала, подбирая слова, — не заставлять ревновать лишний раз.              Эсла фыркнула. Что за сюр…       — Но бывали обстоятельства, при которых я ревновала. Когда только приехала, например, у меня было много вопросов, — Амелия ненавязчиво посмотрела в сторону наблюдающей Моен, — но теперь их нет. Ситуация все равно складывается в мою пользу.       — Амелия, никаких обид, но когда мы встречались с Эджиллом, он был очень непредсказуемым, — Вильда поправила волосы. Хенсен сдавил желваки. — Одно неловкое прокручивание бутылочки, и все, — она пожала плечами.       Ч-черт… Эсла почувствовала, как ее мутит. В желудке что-то перевернулось, и Моен вскочила с места, направляясь прямиком к туалету. Следом за ней встал Лео. Листа оставалась сидеть на месте и лишь с поджатыми губами смотрела, как уходят лучшие друзья.       Нужно было что-то делать.       — Вильда, отношения — это когда ты спишь с одним человеком, а не с половиной фриков, — Листа победоносно задрала подбородок. — Бутылочка тут ни при чем. Пора бы пересмотреть взгляды.       — О, а вот и лучшая подружка трагедии проснулась, — Вильда хохотнула. Компания затихла. — Аргумент тебе Моен подкинула?       — Элементарная наблюдательность, — рыжая пожала плечами. — Когда ваша компашка лечилась от хламидий и все поголовно называли тебя, как последнего полового партнера, сложно не сделать выводы. А ты просто здорово сбрасываешь ответственность, — Листа подалась вперед, опасливо сверкнув глазами. — К твоему сведению, в той игре Магнус изменил Эсле. Не перевирай факты.       — К твоему сведению…       — Вильда, какие у тебя вопросы? — Хенсен наконец подал голос. Он сидел, развалившись, и по-свойски, слишком сильно притягивал к себе Амелию. Англичанка переводила взгляд от одного лица до другого, и по ней было прекрасно видно, что она ничерта не понимает.       Понимал Хенсен. Он ой как хорошо понимал, чего добивалась бывшая. Тот поцелуй с Эслой обошелся не одним разбитым сердцем — кажется, в тот день все пережили катастрофу, и лишь некоторые остались живы. Вильда относилась к разряду мертвецов. Ей, видимо, действительно был небезразличен Эд, потому что истерика была просто феноменальной. И это с условием того, что они не состояли в фактических отношениях.       Он мог бы перетерпеть. Мог бы дать девочкам поссориться, но его совсем не устраивало, что начинает подниматься тема Эслы так открыто. Он сдержал импульс, когда девчонка вскочила. Сдержал желание двинуться за ней, сдержался, чтобы не схватить в бешенстве Лео. Он сдержался. Потому что нужно уметь показывать людям желаемое. Потому что нельзя навредить Моен.       Он знал, чем обернется их близость. Наверное, не мог догадаться в полном объеме, но было вполне очевидно, что из-за него она похерит отношения буквально со всеми. И как бы сильно его не тянуло к синей птичке, как бы он ни мечтал сказать о невыносимой красоте ее блядских волос, Хенсен отходил назад. Как только умел отходил. Ретировал с бешеной скоростью, оставляя сердце у ее ног за ненадобностью.       — Мы с тобой просто спали. Ты сделала из всего такую драму, и сейчас пытаешь поссорить меня с девушкой. Зачем? — он лениво приподнял брови. Вильда язвительно улыбнулась.       — Пытаюсь предостеречь Амелию от ошибки. Ты все равно в конечном итоге побежишь за Моен.       Эджилл захохотал, смешиваясь с музыкой. Он прошелся кончиком языка по зубам, после чего прицыкнул и с улыбкой прищурился.       — Это что-то новенькое.       — Вильда, ты можешь сомневаться в Эджилле, но не в Эсле. Она верна своему выбору, — Виктор склонил голову.       — Она уже давно выбрала семейку Хенсенов, Виктор. Не будь идиотом.              Андерсон отрицательно покачал головой. Эд непонимающе посмотрел на друга.       — Мы с Эслой встречаемся. И, поверь на слово, она сделала все, чтобы доказать свою преданность.       У Эджилла внутри что-то рухнуло. Пальцы поледенели, и он абсолютно, совершенно, блять, не понимал, была ли это шутка. Но, уловив утвердительный взгляд Листы, Хенсен собрал этот долбанный пазл.       Он не шутил.       — Ты встречаешься с Моен? — Эджилл отодвинул Амелию, впиваясь полным ужаса взглядом в друга. Виктор кивнул. — И как давно?       — Я думаю, Эсла сама расскажет. Если, конечно, захочет.       О, конечно захочет. У нее выбора, блять, не будет. Она расскажет. Она обрисует каждую деталь, после чего извинится перед Виктором и бросит его к чертям собачьим, потому что эта бледная девочка, эта блядская птичка может быть только Эджилла. Он определился давно. Он знал об этом слишком давно, и…       Его сейчас разорвет от злости. В горле клокотала взрывчатка, и чем дольше Хенсен кусал язык, смешивая агрессию с металлическим привкусом, тем быстрее стекали секунды с экрана динамита. Скоро должен был раздаться взрыв. Скоро должно было что-то лопнуть, что-то подорваться, снести все к хуями с лица планеты, потому что Эджилл не мог контролировать. В крови бурлила ненависть.       Моен не могла предать Эджилла. Эсла не могла пренебречь им ради Виктора — ради кого-то другого, блять. Только он. Только он имеет право обладать Эслой, и как же он ненавидел, сука, эту белобрысую идиотку, потому что она ослушалась. Это было негласным правилом, которое транслировалось всеми невербальными способами. Он никого не подпускал к ней весь вечер. И если потребовалось бы, не подпустил бы всю жизнь, потому что существует четкий уговор. Эсла Моен принадлежала Эджиллу Хенсену, а не какому-то уебку с челкой и совершенным неумением вести себя, заботиться и защищать Снежную Королеву. Вик ни разу не видел Эслу слабой, а Эджиллу она открывалась. Эджилл видел ее нутро, а Вик видео только оболочку, она просто позволяла находиться рядом, в то время как Хенсен составлял все ее окружение.       Это слишком.       Это слишком.       — Я схожу за алкоголем, — Эджилл мокро чмокнул Амелию в висок, вставая. Англичанка не сказала ни слова. Поняла, наконец, что единственное действующее на разум Хенсена сейчас выворачивается в туалете.

***

Суббота, 0:11.

      Когда дверь на третьем этаже с шумом распахнулась, Лео помогал Эсле умыться. Она постепенно приходила в себя после долгого приступа тошноты, и картина мира медленно прояснялась. Это было ужасное чувство. И стало оно гораздо хуже, когда в проеме застыл Хенсен, полный тотальной ненависти.       Лео тут же закрыл Эслу спиной, вставая между ребятами. Жест был до одури смешным, но времени разбираться с защитником не было, поэтому Эджилл только вышвырнул парня за дверь, закрываясь на ключ. Эвансен тут же забарабанил по дереву.       Сука, он терял контроль. Он не мог больше держать в себе эту сжирающую ненависть.       Хенсен распахнул дверь и, прикусив кончик языка, сдавленно-агрессивно улыбнулся. Лео опешил.       — Я поговорю с твоей подругой и верну ее. Иди в соседнюю комнату, пожалуйста, Моен будет через десять минут.       И он снова захлопнул дверь, разворачиваясь не то что юлой, скорее — ебанным торнадо, которое вот-вот готово снести все к чертовой матери.       Эсла была очень бледная, почти зеленая. Она испуганно смотрела на Эджилла и только хлопала своими синими глазами, выискивая причину злости. Его выбесило, что Моен стало плохо? Вывело из себя, что она так резко исчезла? Что произошло за то время, пока она пыталась прийти в норму, перекатывая мятный леденец на кончике языка и постоянно умываясь ледяной водой?       Хенсен вжал ее в стену. Без лишних слов — он резко сократил дистанцию и заставил обмягшую фигурку впиваться в мрамор. Глаза у него были дикие, почти что бешеные. Прекрасно отображающие все то, что творилось на самом деле у него в голове.       — Я?..       Между их лицами не было воздуха. Была лишь ядовитая смесь чего-то ненормального. Испуг, ненависть, желание, обида — все это мешалось в один токсичный ком, который поочередно занимал их легкие. Сначала вдыхает Эджилл, потом те же пары вкушает Моен. И у обоих голова кругом от близости. И оба не понимают, что происходит. Он просто злится. Она просто боится. И этот страх… однажды Хенсен поклялся, что всю жизнь будет пить один лишь ужас из синего океана. Ситуация не изменилась: это до сих пор приносило адовое удовольствие. Как заледеневшего человека облить лавой: лед оттает, станет теплее, а потом тягучая жидкость обуглит кости и заставит умереть смертью куда более жуткой, чем предрекалась изначально.       — Почему Виктор говорит, что вы в отношениях? — выплюнул Хенсен, сокращая последние сантиметры между ними. Теперь они так близко, что при желании вполне можно соприкоснуться губами, встань Эсла сейчас на носочки. Но девочка только удивленно приподняла брови, и от этого хочется кончить.       — Он… сказал, что мы встречаемся?       — Нет, блять, никаких «мы», Моен! — Хенсен с силой хлопнул по мрамору. Девочка сжалась.       — М… — она осеклась, испуганно всматриваясь в карий ужас. — Я ходила с Виктором на свидание, но речи об отношениях… не было пока что.       Эджилл грубо перехватил ее острый подбородок и дернул на себя. Эсла болезненно сморщилась, но взгляда не отвела.       — Забудь об этом ебанном «пока что», — сказал он сквозь зубы прямо в приоткрытые вишневые губы. — Забудь, блять, вообще о нем.       — Снова волнуешься за друга? — Эсла выдохнула в его ядовитые губы, и Хенсен не смог.       Он не выдержал. Он попытался сопротивляться, но эта невыносимая тяга сильнее всего, что существует на планете. Железа, нескольких тонн машин, ебанной гравитации — его влечение к съежившейся Моен всегда будет ощутимее. Потому что он слабак. И потому что он снова вжал ее в стену, но теперь — поцелуем.       Хенсен обхватил ее лицо ладонями и целовал эти вишневые, морозные, такие нужные губы остервенело, словно впервые пробуя дышать. Он оттягивал ее нижнюю губу зубами, чувствуя, как кровь мешается с холодком леденца. И это было так пьянительно хорошо, так крышесносно правильно, что сил отрицать очевидно не осталось.       Он был привязан к Моен.       Он был влюблен в Моен.       И он всегда будет бежать за Моен.       И именно поэтому Хенсен усадил девушку на стиралку, касаясь всего ее тела. Он водил ладонями по бумажным изгибам, он прикусывал налитые кровью губы, скользил языком по ее холодному, мечтая навсегда забыться. Мягкий свет приглушал, приглашал к тотальному безумию, и Эджилл чувствовал, чувствовал, как тяжелое дыхание заставляет сердце добровольно закрывать эту клетку имени. Он всегда принадлежал Эсле. А Эсла всегда будет принадлежать Эджиллу, чего бы это ни требовало. Хенсен целовал, целовал, целовал птичку, а она…       Она проиграла. Она не могла удержаться от того, чтобы не расстегивать пуговицы белоснежной рубашки, чтобы в следующий момент не снять к чертовой матери одежду. Эджилл смахнул все стоящие на стиральной машинке баночки, укладывая девочку на спину. Нависая. Доминируя. Чувствуя тотальное подчинение, когда она умоляюще потянулась к ремню его брюк. Эджилл тут же скинул ладонь, припечатывая ее мертвой хваткой. Он языком проскользнул от ушка по шее вниз, оттягивая платье и целуя ключицы.       Эсла мягко застонала. Она терялась. Она просто тонула от того, что Хенсен делал с ней. И это было так болезненно, так ядовито, что Моен вот-вот могла умереть. И пусть. Пусть она умрет, главное — чтобы он никогда больше не…       ...уходил.       Эджилл вернулся к ее губам. Он целовал сумасшедше, слишком агрессивно и очень больно. Руки задирали подол платья, открывая вид на худые ножки в тонких колготках. Но Хенсен не смотрел. Он просто раздевал. Он целовал и раздевал девочку, поддаваясь невозможному. Сука, Хенсен чувствовал физическую боль от трения члена о брюки.       — Эджилл… — Моен оторвалась от поцелуя, глотая ртом воздух. У обоих зрачки заполонили радужку. Оба ничего не понимают, но отказываться от этого уже слишком поздно. Хенсен снова поцеловал птичку, но более мягко, давая ей возможность собраться. — Не отталкивай меня.       Хенсен усмехнулся, чуть отодвигаясь. Он быстро осмотрел ее лицо. Былая бледность совсем пропала: щеки стали совсем красными, а губы — почти алыми.       — Ты такая ахуительно красивая, Моен, — он невидяще покачал головой, слизывая каждый изгиб девичьего тела. Эсла дрожала под его руками. — И вся моя, вся, сука, моя.       И снова — сумасшествие. Такой дикий ураган влюбленности, который сносил обоих. Эджилл не мог больше держаться. Он вылизывал ей шею, параллельно стягивая темные колготочки с охерительно белоснежных, таких, блять, нереально красивых ног. Парень оторвался от тела Моен, глядя девочке в глаза. Эсла тяжело выдохнула.       — Тебе нужно быть тихой. Поняла?       И она кивнула. Даже не задавала лишних вопросов — просто кивнула, после чего попыталась сесть, но тут же оказалась придавлена. Эсла непонимающе и испуганно посмотрела на Эджилла. Но ему было все равно на этот взгляд. Он умирал от жажды Моен. он умирал от этой болезни четырех букв, которые преследовали его везде. И Эд бы убил ради этого момента, поэтому в следующую же секунду парень стянул кружевное белье с узких бедер и шире раздвинул ножки.       — Эджилл, что ты… — она попыталась оттолкнуть парня, но тут же осеклась, чувствуя мокрый поцелуй на внутренней части бедра. Хенсен втянул мягкую кожу в рот, посасывая, кусая, оставляя красный след кровоподтека на белом мраморе. И Моен не осталось ничего, кроме как сдаться окончательно.       Потому что потом ее накрыло. Она сильно ударилась головой об стенку, не контролируя свои движения. Хенсен шире раздвинул ее ноги и впервые притронулся языком. Волна чего-то сумасшедшего снесла ее. Снесла к дьяволу, снесла куда-то на самое дно, потому что чем тяжелее дышал Эджилл, опаляя ее дыханием, тем сложнее было выкарабкаться. Он лизал, водил языком, всасывал, слегка прикусывал, пуская по хрустальному телу жуткие волны дрожания. И Моен теряла связь с окружением. Все, что она чувствовала, — это тотальное блаженство. Эсла схватилась за его волосы, чуть оттягивая и заставляя Эджилла повторить круговое движение по самой чувствительной точке.       — Эджилл…       Она почти плакала. Но больше — тряслась всем телом, чувствуя, как он осторожно размазывает ее смазку и входит двумя пальцами. Совмещая. Издеваясь. Наращивая сумасшедший темп. Сводя с ума.       И у Эслы не осталось ничего. Теперь она полностью была в его власти, потому что спустя долю мгновения Моен с глубоким вдохом дрогнула всем телом и обмякла. Сознание граничило с полнейшей отключкой, когда Хенсен оторвался и, утерев мокрый подбородок, перехватил девичий и слишком ненавязчиво, чересчур нежно поцеловал искусанные губы.       Моен ничего не понимала. Она была в тотальной прострации, когда попыталась встать и сделать хоть что-то. Эджилл лишь искренне улыбнулся и, подхватив тонкое тело, переместил его на пол. Острые коленки сильно тряслись, и сама Эсла периодами думала, что еще немного, и окончательно отключится.       — Я… хочу сделать то же для тебя, — Моен попыталась подняться, но Хенсен покачал головой, прижимая ее к сердцу.       — Эсла, такие вещи не про секс, — он мягко провел по ее белоснежным волосам, вдыхая вишневый аромат. — Они про полное подчинение.       — Хорошо, — Моен обмякала в его объятиях, прижимаясь плотнее к бешено стучащему сердцу. — Хорошо…       А после этого с ней случилась тотальная темнота. И больше — ничего.