Ошибка

Вторник, 0:03.

      В гостиной было прохладно. От ветра вздымались прозрачные шторы, слышалось легкое посвистывание. На столе стояла ярко-красная кружка с еле заметным дымком. Видимо, до этого Эджилл пил чай и читал какую-то книгу. Эсла, озираясь на кухню, осторожно пересела на другое место и перевернула обложку. Виктор Гюго — «Отверженные». Моен тяжело выдохнула и вернулась на кресло.       В этот раз не было ни громкой музыки, ни неоновых ламп. Мягкий и приглушенный свет ласкал комнаты, а огни свечек рассеивали скопившиеся клубы мрака. Здесь пахло чем-то свежим, вроде розмарина, но аромат был ненавязчивым, словно кто-то провел палочкой благовоний по комнате прежде, чем затушить в стакане воды.       Эджилл встретил ее с непониманием, но совсем скоро эмоций угасла, сменяясь безразличием. Он предложил девушке присесть в гостиной, после чего пошел на кухню и включил кофемашину. Сейчас, сидя в кресле и нервно расправляя рукава свитера, Эсла чувствовала тонкий запах свежезаваренного напитка.       Хенсен вышел из-за угла с белой кружкой в руках, после чего осторожно поставил ее на столик перед Моен и плюхнулся в кресло напротив. Парень приложил ладонь ко рту, приподнимая брови. Смотрел он прямо на гостью, и от этого, честно говоря, хотелось как можно скорее подняться и уйти. Но Моен обещала разобраться. У нее был план. Пусть и ненадежный, сотканный из материи догадок и здравых мыслей, но он все равно был.       Эсла сделала первый глоток и чуть нахмурилась. Кофе оказался с молоком, но пропорция совершенно нарушена. Никаких «50/50» — здесь речь шла скорее о «70/30». Тем не менее, Моен благодарно кивнула и отставила напиток.       — Итак, Моен? — Эджилл склонил голову, занимая больше места на кресле. — Почему ты здесь?       — Поговорить.       — Это я уже понял. О чем?       Эсла поджала губы, распрямляя плечи. Все, что от нее требуется, — озвучить речь, которая колола грудь изнутри весь вечер. Поставить границы — что в этом сложного? Вот только Моен совсем забыла, что она никогда не умела говорить четкое «нет» Хенсену. Она вообще не умела с ним разговаривать. Огрызаться, бояться, вестись на провокацию — да, но не конструктивный диалог. Как его вообще начинают? С просьбы, предъявления, обвинения? С попытки дипломатично объяснить ситуацию? Она не знала. Она путалась в словах, и давила каблуком на возрастающую тревогу. Сил озвучить заранее отрепетированную речь становилось все меньше. А настенные часы, как назло, тикали все громче, напоминая об утекших секундах.       Моен не планировала здесь задерживаться дольше, чем на десять минут. Пять из них уже прошли. Что ж, осталось еще столько же.       Эджилл не отводил от нее взгляда. Кусачее чувство чего-то абсолютно неестественного, такого жгуче-горячего толкало грудь изнутри, и он пытался — искренне пытался — зацепиться за что-то другое, кроме сосредоточенного выражения лица Моен. Не мог. Он не мог этого сделать. Дом он осмотрит после, хоть миллион раз пройдется глазами по каждому уголку, но сейчас, когда рядом сидит его белоснежная красавица, отвлекаться ни на что не хочется. Даже придя в театр с ней, даже посетив вместе картинную выставку с работами гениальнейших художников, Эд все равно будет прикован взглядом к Эсле. Он будет слизывать каждое подрагивание светлых бровей, каждое движение губ и возгоревшиеся синие радужки. Он будет следить за движениями ее нитяного тела. И наслаждаться. Потому что Эсла всегда будет для него главным произведением искусства.       Амелия уехала тихо. После вечеринки она помогла привести дом в порядок и лишь единожды открыла рот в попытке спросить что-то, но, глядя на потерянного Хенсена, тут же замолчала. Она не сказала ни слова на прощание. Просто позволила себя сухо поцеловать в щеку в дверях поместья. Эджилл знал, что это обозначает.       Амелия поняла. Она могла не догадываться, что случилось, когда Хенсен подорвался с места и скрылся в дверях ванной, но девушка четко чувствовала, что навсегда утеряла последние нити марионетки. У них перестало ладиться в постели. Эджилл перестал проявлять хоть малейшее внимание к ней. Спал в другой комнате и постоянно сгорал от злости. Несложно было соединить пазлы воедино, особенно, когда англичанка тайком просмотрела его телефон и увидела единственное сообщение от Эслы — их совместную фотографию.       Эджиллу не было плохо от этого. Ему было плохо сейчас, когда он смотрел на собирающуюся Эслу и ожидал своего приговора. Очевидно, она пришла не с лучшим предложением. Даже если так — Эд готов был согласиться. У него просто не осталось эмоций. Не осталось сил на сопротивление. Он как засохшая тряпка выжат до хруста, и если Моен решит этим воспользоваться, Хенсен согласится.       — Я пришла, чтобы прояснить ситуацию, — она сжала ноги, слегка вздрагивая всем телом. Глаза метались от безэмоционального лица Эджилла на острые коленки. Хенсен сидел без движения, лишь прикрывая пальцами рот. — Мне… меня не устраивает та манера общения, которая присутствует у нас сейчас.       — Проще.       Эсла испуганно подняла на него глаза и заморгалась. Девушка слегка нахмурила светлые брови и с крепко поджатыми губами кивнула.       — Мне не нравится твое внимание. Я перетерпела твои издевательства, грубость и обидные шутки, но твою манеру общения сейчас… я не могу с ней смириться, и уж тем более принять.       Эджилл коснулся языком задних зубов, чуть оттягивая левую щеку, и склонил голову. Это не было похоже на кивок — скорее на движение приговоренного к казне человека, который кладет самое важное на отсечение. Хенсен взял остывшую красную кружку и сделал глоток, топя что-то невыносимо болезненное в чае.       — Я не игрушка, чтобы…       — Я понял, — он, откашлявшись, поставил кружку обратно. Парень приподнял брови и слегка пожал плечами. — Твои предложения?       — Предложения?.. — Эсла нахмурилась, заправляя волосы за уши.       — Очевидно, мы должны контактировать. Перссон требует с тебя отчетов, а ко мне пристает со странными разговорами по поводу Англии. Я хочу туда вернуться, поэтому общаться нам нужно.       Эсла деловито сложила руки на колени. Она быстро оглядела комнату, после чего приоткрыла рот, но тут же сжала губы, хмурясь. Ей нужно было придумать что-то стоящее. Что-то, что могло бы создать видимость их общения для Перссон с одной стороны, но на деле помогало выдерживать дистанцию. Подобное обезопасило бы пару во всех смыслах. Отсутствие близкого контакта поможет прийти в норму положению дел. А этого Моен хотела больше всего.       — Я предлагаю составить расписание.       Хенсен цыкнул, закатывая глаза и откидывая голову на спинку кресла.       — У тебя всегда такие скучные варианты решения проблем?       — Ты даже не дослушал, что я собираюсь предложить, а уже все раскритиковал, — Эсла недовольно сдавила кулаки, прожигая парня злобным взглядом. Хенсен ухмыльнулся.       — Мне даже полностью выслушивать не надо, чтобы понять, что твой план — херня.       — Херня? — Моен возмущенно подняла брови. — Ну если херня, то решай проблемы самостоятельно. Давай, гений, предлагай. Или ты только критиковать умеешь?       Хенсен засмеялся. Он оперся локтями о колени, чуть подаваясь вперед, и хитро сузил глаза. Моен не двигалась. Ей просто было легче забыть о необходимости тела, чтобы случайно не влипнуть в карамельную смоль. Эджилл выглядел красиво. А она — настороженно.       — Продолжай, Моен.       — Нет.       — Продолжай.       — Сам говори.       — Ты себя как ребенок ведешь, — Эд улыбнулся, постукивая пальцами по подбородку.       — А ты — как придурок. В прочем, это твое нормальное состояние, — Эсла вздернула подбородок, распрямляя спину.       — Когда ты приподнимаешь подбородок, ты выглядишь особенно красиво.       Бух! По голове, да обухом.       Эсла растерянно покраснела. Она быстро опустила глаза вниз, на ледяные руки, давно сжатые в кулаки, и со всей силы стиснула челюсти. Так, что заболели зубы. Затрещали по швам желваки — чтобы боль физическая разнеслась по телу, сшибая тяжелый жар в низу живота. То, что она чувствовала, было похоже на предвкушение рвоты. Такое тягостное-тягостное чувство, которое сеялось на глубине желудка, и редко вздымалось вверх, заставляя горло истерично сжиматься. У Моен кружилась голова от происходящего. Ей было очень холодно снаружи, и очень жарко — прямо как стоять на раскаленном асфальте в температуру плюс сорок семь — внутри.       Эсла глубоко вдохнула и подняла взгляд на Эджилла. К ее удивлению, никакого издевательства в глазах. Только, может, битое стекло. Ну и славно. Пусть проглотит каждое острие, и пусть оно разрежет ему органы изнутри, чтобы он кашлял кровью, чтобы дышал ею.       — Я устанавливаю границы, Хенсен. С этого дня ты не имеешь права ко мне прикасаться и говорить подобные вещи. Единственное, что мы можем себе позволить, — дружеское общение в пределах школы. Каждую пятницу я жду отчет, чем ты занимался всю неделю. На этом все.       Моен встала с дивана, разглаживая ткань брюк, и быстрым шагом направилась ко входной двери. Иных шагов — тяжелых, перекатистых с пятки до пальцев — не последовало. Догнал только громкий голос.       — А если я не согласен? — Эсла развернулась на каблуках, складывая руки на груди. Девушка слегка склонила голову набок и улыбнулась.       — Что конкретно тебя не устраивает?       — Я хочу тебя трогать и хочу говорить комплименты.       — Для этого у тебя есть девушка, — Моен приподняла брови, победоносно ухмыляясь. Хенсен встал с кресла и медленно, высчитывая каждый шаг, приблизился со спрятанными в карманах руками к белоснежной статуэтке. Он выдержал небольшую дистанцию, но все равно был предельно близок. Так, что в любой момент мог коснуться мягких плеч.       — Я не выбирал Амелию, — Эджилл склонил голову к стене, глядя на Белоснежку.       — Меня это не кас…              — Я выбрал тебя. Два года назад и сейчас, — Хенсен болезненно хмыкнул, — так почему я не могу к тебе даже притронуться?       Эсла замолчала, подбирая аргументы. Сердце билось дико, словно вот-вот готово было через рот вырваться, выпасть ему прямо под ботинки и умолять надавить на него, размазывая кровь по полу.       — Выбор односторонний. Ты мне неинтересен.       Он сделал незримый шаг вперед, и Эсла тут же отскочила в сторону в попытке сохранить дистанцию. Эджилл смотрел на нее проницающе, так голо-болезненно, так открыто-терпеливо, что сердце Моен испуганной птицей ударилось о костную клетку, разбиваясь перьями. Его прямой взгляд тяжело вытерпеть. Как минимум потому, что он не нес никакой угрозы. Он был… никаким. Опустошенным и травмированным. Травмирующим.       Эджилл чувствовал бессилие. Да, Эсла боится. Тогда она не шутила, да и он не смеялся, когда пообещал питаться одним синим ужасом. Только теперь никакого удовольствия не было. Видя, как испуганно вздрагивает девчонка, как делает механические шаги назад и закрывает от него сердце сложенными на груди руками — это приносило почти физическую боль. И он готов был сломаться. Готов. Просто потому, что если Эсла окончательно выскользнет из рук, у него не останется ровным счетом нихера. Он в момент обеднеет.       — Амелия — выбор отца. Он сказал, что только так я смогу быть причастным к фамилии и семейному бизнесу. У нее тоже не было выбора.       Моен держалась смело. Она вдыхала раз в десять секунд и столько же времени выдыхала, рассчитывая количество поступаемого кислорода. Голова шла кругом. Но лучше так, чем быть в здравом состоянии и выслушивать это все.       — Меня… — она запнулась, собираясь, — это не касается.       — Тогда почему ты здесь?       — Чтобы поставить границы и объяснить, что твое участие в моей жизни не несет ничего положительного. Я тебя никогда не выбирала, а если бы выбрала, то как минимум не посмела бы уйти после того разговора, — она повела худым плечом. — Я бы тяжело переживала твой уезд в Англию или, не знаю, сделала бы что-нибудь, чтобы быть вместе, — Эсла перевела дыхание, приподнимая брови и качая головой. — Но ничего этого не было. Ты можешь выбирать меня сколько угодно, но ответа не будет.       Все. Это большее, на что она способна.       Эджилл опустил взгляд на подрагивающие белые руки. Он недолго молчал, переосмысливая, а потом лишь сухо кивнул и еле заметно улыбнулся.       — Хорошо. Тогда, полагаю… — он болезненно нахмурился, тяжело сглатывая, — мы можем попытаться общаться как друзья.       — В пределах школы.       — Конечно, — Эджилл поднял на нее взгляд. Эсла была очень бледной. — Что мы можем делать?       Ступор. Что они могут? Ругаться, изводить друг друга, целоваться, терять голову и дышать чужими легкими — вот, что входит в их привычный перечень. Все несущее в мире приписку токсичного входит в норму. И оба это знают.       Вопрос неправильный. «Что нам следует сделать, чтобы окончательно не свести друг друга с ума?» — вот это другое дело. Но у Моен не было ответа. Как объяснить понятие дружбы? Она не знала. Плыть по течению, доверять, смеяться вместе — об этом ли речь? Или стоит говорить о сухости приветствий и редком зрительном контакте, чтобы поддерживать легенду дружелюбия для других?       У Моен не было ответа. Она стояла, теребя холодными пальцами нитку на рукаве свитера, и терялась все сильнее. В розмарине, древесном парфюме, который уже впитался в стены, в его словах. Моен словно стояла посреди бетонного здания, которое трещало по швам: еще немного, и оно рухнет. А бежать некуда. Палки забаррикадировали вход, и тяжелая пыль частицами разъела легкие. Вот-вот плиты упадут на череп Моен, придавливая все тело к безжизненной земле.       Безрассудство.       Безысходность.       Боль — троекратная, мать его, боль.       Ее очень сильно тошнило от волнения. Ее тошнило словами и ощущениями, потому что одно дело — стоять и быть недосягаемой в момент речей Хенсена, а другое — чувствовать себя таковой. По второму пункту Моен проседала ой как сильно, потому что реплики Эда перевернули все вверх-дном. Да и ее осечки… черт тянул за язык все усерднее, и Эсла готова была поклясться, что он вот-вот с корнем вырвет его.       Моен подняла взгляд на уставшего Хенсена и еле заметно пожала плечами. Она сморгнула подступившие слезы, проглотила тяжелый ком в горле и дрожащие приулыбнулась уголками губ.       — Я полагаю… общаться иногда в школе? Мы… можем сделать проект по физике. Я займусь расчётами, а ты проведешь опыт. Презентуем вместе… — она густо покраснела.       — Хорошо, — Хенсен кивнул. Эсла подняла на него осторожный взгляд.       — Хорошо?       — Да, хорошо.       — Хорошо… — Моен переступила с ноги на ногу, съеживаясь. — Тогда я… пойду?       — Хорошо.       — Хорошо…       И Моен, не издавая никаких звуков, вышла в ночь вторника, стараясь не ощущать тягостный взгляд лопатками.

***

Вторник, 12:47.

      Эсла попыталась поговорить с Лео на первой лекции. Потом — на перемене, а дальше смотрела ему в затылок и все ждала, пока друг повернется и спросит, что, наконец, случилось. Но этого не происходило. Эвансен был в прострации, и его отсутствующее выражение лица начинало пугать все больше.       Моен ежилась от завывающего ветра. Она сидела на химии, тупо глядя на доску. Время, отведенное на контрольную работу, растягивалось невыносимо. Стоило бы попросить дополнительный лист заданий, а не сдавать уже решенный бланк с безразличным выражением лица. Так она бы осталась наедине с любимыми ионными уравнениями, а не пепелила бы бледные стены глуповатым взглядом.       Проблема в том, что она катастрофически не выспалась. Настолько, что пробуждение ей показалось смертоносной пыткой. Всю ночь она посвятила чтению книги Блума, и, честно говоря, смысл усваивался слишком тяжело. Все, что она помнит, — это главу про врагов. И фразу, что людям нужен общий враг для сплочения. Глупо. Глупо-глупо-глупо. Тем не менее, около полутора часов Моен потратила на осмысление, действительно ли Хенсен был её заклятым неприятелем, или же она придумала эту ненависть для большего энерготоплива внутри себя?       Никакого здравого анализа не было. Ответа — тоже. Она просто плыла по течению мыслей, изредка замечая, как ее относит к берегам отчаяния. Разговор вышел отвратительным, и это правда. Все пошло не по задуманному сценарию, и из-за этого Моен готова была заорать до беспомощного сипа. Ей нужно было элементарное соглашение — хватило бы даже сухого кивка — а вместо этого она получила рассуждения об Амелии и какие-то жалкие попытки манипулировать. Жалкие, потому что сработали. Жалкие, потому что относились к умению Эслы противостоять.       Глупая, глупая, глупая девочка всегда надеялась на преимущество разума. Она думала, что, окажись в тяжелой ситуации, всегда будет распоряжаться мозгами, а не каким-то теплым органом, что стуком с ума сводит. Оказывается, Эсла просто не попадала в западню. И никогда до этого года не сталкивалась с понятием «выбора» как такового.       Если бы Эсла могла, она бы давно расписала свои проблемы. Она бы просмотрела каждую закрытую в подсознании дверь и подобрала бы правильный ключик, решая загадку и тем самым облегчая себе жизнь. Но у Моен не было такой возможности. Она попросту не понимала, что конкретно внутри нее так истерически-сильно сжимается, разнося по телу ядовитую кровь, консистенцией схожей скорее с лавой, чем с водой. Она не знала, почему просыпается среди ночи и в ужасе проверяет телефон. Не знала, почему так мало стала есть. Эсла мылась трижды, четырежды раз за день, чтобы стереть ощущение грязи, но оно все не сходило. Только сводило. Сводило ее с ума.       Если бы Эсла могла выбирать, она бы отправилась в Америку прямо сейчас. Уровень ее тревоги возрос до максимального, и легче оторвать пластырь прямо с кожей и засохшей раной, нежели постепенно, сантиметр за сантиметром отлеплять клейкость с гниющей кости. Она бы наверняка забыла этого Хенсена, погрузилась бы в учебу, спряталась бы за учебниками и потерялась в биохимии. Ее бы саму расщепило на атомы, но так будет лучше. Потому что больше Моен не могла противостоять. Последний толчок гордости, самоуважения произошел сегодняшней ночью, когда она поставила границы. Если Хенсен не будет их соблюдать, Эсла — мертвец. Она поддастся. Без преувеличений, она нырнет в этот прорубь, который на деле окажется Марианской впадиной. И пусть ее глаза лопнут от перенапряжения, пусть все тело разлетится по кусочкам. Пусть. Пусть.       Она чувствовала к Эджиллу что-то. У ощущения не было названия, но если бы Моен пыталась сравнить, то оно было бы похоже на чудищ из детских кошмаров. Большое-большое, пугающее до вскрика, такое, что один только взгляд заставит волосы на голове выдрать пучками. Моен пугалась, когда думала об этом чувстве. Это не было похоже на влюбленность. Уж тем более не было созвучно с любовью. Это была дикая тяга, это была безысходность. Она как будто была на скудненькой яхте и смотрела на приближающуюся десятибалльную волну, которая смоет не только Моен — скорее весь город.       Океанов Эсла очень боялась.       И Хенсена — тоже.       Страх, желание, боль и накопившаяся обида — вот ингредиенты этого коктейля. И Моен пила залпом.       Она крутила в руках карандаш, иногда постукивая ластиком по парте, когда теплые пальцы переплелись с ее. Моен потерянно посмотрела на сидящего рядом Виктора и увидела эту ненавязчивую, но такую счастливую улыбку. Парень никак больше не проявлял себя. Только взял за руку. Не погладил по тонким пальцам, не нарисовал послание. Он просто решал контрольную и держал Эслу так, словно она могла рассыпаться от любого более ощутимого прикосновения.       Весь день Виктор вел себя так, будто в мире ничего, кроме Моен, нет. Он помог с тяжелыми учебниками, снял ее пальто и только единожды позволил себе поцеловать девичью скулу. И то — напротив Вильды. Потом он извинялся, но это было не главное.       Вик сохранял дистанцию. Он действовал так, как и обещал, — никаких излишних прикосновений без ведома Моен, никакой провокации или тому подобное. Парень просто сопровождал, позволяя Эсле быть собой. И это было… странно. Потому что слишком сильно отличалось от того, что занимало голову. Виктор видел Моен. Во всех смыслах. Он чувствовал Моен, он… блять, да это не объяснить. Андерсон просто находился рядом с ее позволения. А утром принес ей кофе, заваренный дома. Ровно так, как она любит. Ровно идеальные «50/50».       — Я не могу решить пятое уравнение, — парень жалостливо посмотрел на Моен. Девушка, улыбнувшись, осторожно глянула на учителя, после чего быстро переписала условие задачи.       — Ты коэффициенты не расставил, — шепнула Эсла, передавая лист. — И у тебя неправильные анионы вышли в первом.       — Ничего не понимаю… — Виктор покачал головой. Моен сдержано улыбнулась, прикрывая пальцами накрашенные губы.       — Хочешь, давай позанимаемся в библиотеке сегодня?       — Хотел тебе то же самое сказать, — Андерсон лучисто улыбнулся, глядя на Моен. Третьекурсница хихикнула. — Можем математику разобрать после.       — Давай сначала с химией разберемся. У тебя вместо ионных уравнений молекулярные выходят. Вот тут — особенно, — Эсла аккуратно потянулась к его контрольной, подаваясь вперед. Она ткнула тонким пальцем на второе задание, когда парень еле ощутимо провел носом по белоснежным волосам, вдыхая морозный парфюм. — Ты не разбил уравнение на ионы, а решаешь…       — Мисс Моен, — послышалось с учительского места. Эсла тут же откинулась на стул и сдавила губы, еле сдерживая улыбку. Виктор ухмыльнулся. — Позвольте мистеру Андерсону решить самостоятельно.       — Извините…       Преподавательница покачала головой, отводя взгляд. Эсла и Виктор переглянулись, оба сдавливая желание засмеяться.       — Тогда сегодня в библиотеке?       — Да.

***

Вторник, 17:15.

      — Боже, Виктор!       Эсла засмеялась в голос, напрочь игнорируя факт скопления учеников. Ответственная за отдел книг прикрикнула что-то привычное, призывая к тишине в библиотеке, но Моен не могла сдержаться. Ей было слишком смешно. Ей было слишком легко — парадоксально легко, словно она перышко, скользящее по чьим-то венам.       Они сидели в библиотеке уже второй час. На столах у обоих — по большому стакану кофе и маленькому капкейку. Вообще-то Моен не очень любила сладкое, но Виктор так красочно описывал вкусовые ощущения от шоколадного пирожного, что Эсла не сдержалась. Она не ела весь день, поэтому крошка пищи ей явно не помешает. Съесть много не получилось — всего пара укусов, но капкейк действительно был хорош.       Ребята не занимались химией. Вернее, они пытались, но Вик то и дело начинал какой-то отстраненный разговор, и мысли Моен мешались с происходящим балаганом. Ей было приятно отвлечься. Ей было приятно побыть с кем-то, кто давал спокойствие, а в ответ не ждал ничего, кроме теплой улыбки и парочки кивков. Андерсон не спрашивал, почему она так мало ест, не спросил, почему то собирает, то распускает волосы и для чего распрямляет одежду, если она и так идеальна. Он просто позволял проявляться этим нервным привычкам и не акцентировал на них внимание. Он просто позволял быть самой собой.       Поэтому, спустя почти два часа, Эсла сидела расслабленно, со сгорбленной спиной и небрежной косой набок. И даже будучи в таком состоянии Моен чувствовала, что нравится. Потому что Виктор то и делал, что невзначай задерживал взгляд на каких-то деталях, тепло улыбаясь.       Ей было комфортно. Комфортно и немного жарко. Впервые за несколько дней она не мерзла, как бездомная собака в лютую зиму.       — В свое оправдание скажу, что я был не самым умным ребенком.       — Ну, сейчас ты значительно вырос интеллектуально, — Эсла улыбнулась, прикусывая нижнюю губу.       — Не знаю. Глядя на эти уравнения, мне кажется, что я такой же бездарь, — Виктор пожал плечами.       — К слову об уравнениях. Соберитесь, мистер Андерсон, потому что сейчас мы будем заниматься химией. Ты наверняка завалил сегодняшнюю контрольную, так что нужно подготовиться к следующей.       Виктор театрально вздохнул, но тут же собрался и начал вникать. Эсла горделиво расправила плечи.       — Смотри, ионные уравнения — это относительно легко. Упрощенные — тоже, но там свои особенности. Ты просто неправильно делишь соединения, — она обвела карандашом пример. — Видишь соляную кислоту? Ты делишь ее на два компонента: на водород и хлор.       И она начала говорить. Говорить и говорить, пока ее не остановят. Эсла выкладывала все инструкционно, как лучший учитель. Виктор же внимал каждому ее слову и пытался сделать что-то сам, лишь изредка поглядывая за изменением синевы. Ему было интересно видеть, как меняется Эсла. Как она утвердительно кивает, когда парень правильно решает уравнение, как недовольно жует губы и надувает щеки, переходя к особо сложным заданиям. Андерсон считывал каждую эмоцию на ее лице и чувствовал, как становится невыносимо горячо в ладонях.       Эсла всегда была недостижимой, но глядя на нее такую — со смешной прической, спущенным на одно плечико свитером, с покрасневшими от жары щеками, Виктор готов был поклясться, что видел чудо. Что потрогал его своими же руками. И он чувствовал себя до отупленного состояния счастливым: та самая Моен, которая когда-то металась от одного его взгляда, сейчас отвечает открытой улыбкой на его рассматривания. Это было чем-то уникальным. Чем-то, что заставляло его сердце биться быстрее, а разум едва выходить за грани доступного.       Моен была важной. И Вик ощущал это каждой клеткой тела.       — Ты чего смотришь? — Эсла чуть склонила голову, опираясь щекой о тонкий кулак.       Он не сразу нашелся. Он даже не понял, что на деле произошло, — ему просто в один момент захотелось взглянуть за Эслу. И Виктор не знал, сколько времени уже рассматривал ее изогнутые губы, прямой нос с чуть вздернутым кончиком и такие красивые синие глаза, обрамленные пушистыми ресницами. Парень тяжело выдохнул, не двигаясь.       — Как сильно ты разозлишься, если я захочу тебя поцеловать?       Эсла удивленно открыла рот, рвано вдыхая. Светлые брови дернулись в изумлении, и зрачок совсем сжался. Виктор резко дернул головой, отворачиваясь, и с зажмуренными глазами сдавил губы.       — Извини. Извини, я переборщил. Я не должен был…       Но Эсла не слушала. Она лишь мягко взяла парня за подбородок, поворачивая на себя, и осторожно примкнула губами к его. Таким…       Не ее.       Совсем не таким.       Совсем другим.       Виктор положил ладонь ей на щеку, прижимая к себе ближе. Он нежно втянул ее нижнюю губы, слегка прикусывая кожу и после проходясь теплым языком по слизистой, щекоча и дразня. Эсла почти не реагировала. Она действовала по привычной, лишь открывая рот и позволяя себя целовать.       Никаких особых чувств.       Никакой вишни.       Никакого Эджилла.       Никакой любви.       Только отвращение.       Единственное отвращение в сердце.       Отвращениеотвращениеотвращениеотвращениеотвращение — Моен оттолкнула парня и, даже не взглянув на потерянное побледневшее лицо, выбежала из библиотеки прямиком в туалет. Она залетела в кабинку и, придерживая волосы, склонилась над унитазом, больно ударяясь коленками о кафельный пол.       Ее рвало капкейком и желчью. Ее рвало мыслями и усталостью — Эсла чувствовала, что начинает рыдать. Истерические подрагивания всем телом отдавали болью в висках, проходясь острием по нервным окончаниям — разрезая, уничтожая — блять, просто парализуя. Слезы безостановочно скатывались по скулам, и Эсла, схватившись за корни волос, прислонилась спиной к стене. Дикий взгляд метался от одного угла к другому, и ей было так невыносимо страшно, так плохо, что она снова чувствовала эту подкатывающую рвоту, этот омерзительный рефлекс, заставляющий приоткрыть рот и издать гортанный звук.       Она рыдала без остановки, заглушая истеричные попытки втянуть воздух ртом попыткой выблевать остатки органов. Моен чувствовала, что ее всю трясет. У нее сильно подскочила температура, отчего все тело колотилось в конвульсиях. Щеки были бледными, только красные пятна проступали на шее. Крайне болезненный вид. Крайне больная Моен.       Помогите ей. Помогите, услышьте эту молчаливую молитву, и прикончите несчастное создание. Вот оно, трепыхается. Вот оно, рыдает и блюет.       Вот оно — изнемогает от чувств.       Вот оно — любит своей больной любовью больного человека.       Моен громко всклипнула, закрывая лицо руками, когда дверь в кабинке приоткрылась. И сразу в нос ударил древесный парфюм, перемешанный с рвотой и вишней.       — Эсла?       Она зарыдала еще громче, схватившись за корни волос и с силой потянув за них. Физическая боль тут же терялась на фоне подкатывающей тошноты, на фоне потерянного рассудка, на фоне невыносимого разлома души. Эджилл осторожно вошел в кабинку и, отводя взгляд, нажал на смыв туалета. Он присел рядом с Моен и попытался взглянуть ей в лицо, но девушка только спряталась в острых коленях. Юбка задралась, открывая вид на колготки, прическа была вся растрепана, а тушь растеклась. Эджилл ледяными руками попытался приобнять Эслу, но Моен тут же заплакала сильнее. Парень испуганно оторвал ладони от дрожащих плечей.       — Эсла.       Девушка не откликалась. Она рыдала, нервно покачиваясь, и вся тряслась.       — Эсла, я помогу. Я просто обниму тебя, я помогу тебе, — Эджилл заглянул в бледное лицо, ожидая подтверждения. Кивка, моргания — хоть, блять, чего-то.       Он паниковал. Он чувствовал, что его самого начинает трясти, но не от общей картины, а от того, что он не знал, что делать. Перед ним Эсла. Его Эсла, его Моен, его птичка, его девочка — и он, как последний мудак, как последний долбаеб терялся в догадках, стоит ли к ней прикасаться.       Стоит. Он всегда будет к ней тянуться. Руками, сердцем — он всегда, блять, будет искать Эслу. И даже сейчас, когда глаза обезумели, когда ее лицо бледное, а все тело в истеричной тряске, он будет рядом. Потому что никого, блять, больше не подпустит. Потому что будет ее личным цербером, чтобы никогда Моен не впадала в состояния, подобные этому.       — Иди ко мне.       Эджилл, сидя перед ней на коленях, осторожно потянул девочку на себя. Моен поддалась. Она перелезла к нему на бедра, обвисая на крепких плечам безвольной куклой, и просто позволяла себя обнимать. Гладить по спине, зарываться ладонями в белоснежный ужас, массирую кожу голову, прислонять к грудной клетке холодный нос. Она переставала трястись, расслабляясь в его руках, но дрожь все еще колотила по позвоночнику. Иногда Моен сильно вздрагивала, уносясь куда-то и снова начиная истерично хватать воздух ртом, но стоило Эджиллу крепче прижать птичку к себе, приступ отходил.       — Давай попьем воды? — Эсла рвано кивнула, и Эджилл открыл стоящую рядом бутылку. Он аккуратно преподнёс горлышко к ее искусанным губам и следил, как жадно девочка глотает. Парень поцеловал Моен в висок, прижимая к себе ближе — так, чтобы охватить все кукольное тело широкими ладонями. — Ты со мной, — прошептал Хенсен, без остановки целуя девичий лоб. — Ты в безопасности.       Только вот Хенсен слабо понимал, что теперь Моен точно не была в безопасности. Потому что теперь она прекрасно осознала, что то тяжелое в ее сердце было блядски-больной любовью.       Любовью к тому, кто выбирал ее. А она и не выбирала вовсе.