Ошибка

Вторник, 18:58.

      Эджилл смолил. Он закуривал сигарету за сигаретой, не останавливаясь на легкой тошноте и сильном головокружении. Ему нужно большее. Ему всегда не будет хватать «нормы», а понятие слабого самочувствие, припорошенное вишневым пеплом злости, стало таким привычным, что хочется выблевать внутренности.       Он шел вслед за еле передвигающей Моен. Не прикасался — даже рядом не находился. Ему не хотелось больше трогать Моен, ему хотелось услышать внятных ответов, которые заставляли мозг хаотично пережевывать никотиновую агрессию. Что должно случиться, чтобы человек впал в настолько слабое состояние? Что должно произойти, чтобы тебя накрыло волной отторжения ко всему, оставляя наедине со страхом? И Эд несколько раз пытался узнать, в чем проблема, но Эсла только отмалчивалась. Когда умывала лицо холодной рукой, когда снова собирала тугую прическу, разрывая клоки волос худыми дрожащими пальцами — она молчала. Не произнесла ни слова. Просто встала с пола, отряхнув юбку, и до хруста расправилась. Эджилл даже не понял, что произошло. Он просто последовал за ней — за этим распрямленным листом бумаги, по складкам которого прошлись разгоряченным утюгом. Выпрямляя. Распрямляя. Делая снова годным для письма.       Хенсен смотрел за малейшими движениями и не понимал, неужели она настолько ебанутая? Настолько не в себе, что после мощнейшей истерики нацепила маску отчужденности и снова принялась выводить буквы идеального на лице. Как можно так хладнокровно реагировать? И как, ради Господа Бога, скажите, можно не смотреть на Эджилла, который буквально был рядом? Наверное, Моен стеснялась. Ей было не по себе, что Хенсен застал птичку с ранеными крыльями и теперь чего-то ждал, но это не повод вести себя так, словно он прибившийся голодный пес.       Поэтому, идя сейчас за вышколенным силуэтом, он курил уже четвертую сигарету. И думал — быстро, хаотично — как заговорить. Как расспросить так, чтобы не нарушить эту тонкую грань только что воссозданного «все нормально».       Ветер ледяной. Сухие листья слетали с почти оголенных ветвей, и везде были лужи. Небо — серое. Ни намека на просвет солнца — одна лишь затягивающая тьма. Наверное, скоро грянет дождь.       Моен остановилась, когда ледяное облизывание окутало силуэт. Она крепко зажмурила глаза, съеживаясь, и плотнее укутала себя руками. Хенсен раздраженно цыкнул и снял с шеи теплый шерстяной шарф. Он быстро, стараясь не допускать лишних прикосновений, положил его на кости плечей, и снова затянулся. Моен не ответила. Даже не взглянула.       Что за пиздец.       — Мы так и будем теперь в молчанку играть? — Хенсен выпустил сизый, подстать свинцовым облакам, дым. Он негромко шмыгнул носом и мазнул взглядом по бледному и истощенному лицу Моен.       — Я не в настроении разговаривать, — ветер утих, и девочка снова раздраженно зашагала вперед.       — Рад видеть, что ты снова стала сукой.       Никакой реакции. Моен зажмурилась от вновь поднявшегося ветра, и с силой оттянула свои волосы. Нахера — он не понял. Только достал очередную — пятую? — вишневую сигарету и поджег. Дышать было легче. Во рту сухо. Попить бы.       — Моен, нам в одну сторону идти, — произнес спокойно, подтягивая лямки рюкзака. — Ты и без молчания пиздец скучный собеседник.       — Пошел нахер.       — И это твоя благодарность? — он хмыкнул, поднимая взгляд на небо.       Моен резко затормозила. Она повернулась с жуткой гримасой на лице: брови сильно сдавлены, глаза метают молнии. Эсла прищурила свои уставшие синие глаза и вцепилась ногтями в рукава куртки.       — Я просила помощи?       — Ну мы же друзья, — он язвительно улыбнулся, глядя, как морщит нос Моен. — Забыла?       — Мы не друзья, и никогда ими не будем.       — А как же твое «общаться как друзья»? Я думал, друзья помогают друг другу.       О, он видел, как тяжело дышит Моен. Как она раздраженно облизывает губы, пытаясь совладать с рассыпанным на мелкие осколки гневом, как сильно она вдавливает руки в плечи и давит челюсти. Ему было приятно наблюдать за такой Эслой. Та, уничтоженная, разбитая, вся в слезах версия Моен заставляла чувствовать себя неуютно. Плохо. Странно. А вот эта… блять, да будто вся человеческая сила снова скапливалась в грудной клетке Хенсена, когда скидывал пепел в ее океан. Загрязняя. Делая хуже. Приводя к ебанной экологической катастрофе.       — Ты чего от меня ждешь, Хенсен? Слов благодарности? — она усмехнулась, поджимая губы. — Спасибо большое, что…       — Я жду объяснения, — он стряхнул пепел на асфальт. — Какого хера случилось, что ты была в таком состоянии.       — Нет, — Эсла только покачала головой, задрав свой ебучий острый подбородок.       — Я тебя не спрашиваю, хочешь ты рассказывать или нет. Поэтому, будь так добра, не затягивай эту херню.       — А с чего я должна тебе рассказать? Я тебе доверяю? — она насмешливо приподняла брови. — Мы друзья?       — Ага, — Эджилл скурил до фильтра, — самые лучшие.       — Пошел ты, — Эсла попыталась развернуться, но Эджилл не был согласен. Он перехватил девушку за куртку, потянув на себя и поворачивая к себе лицом. Теперь между ними — остаток сигареты и десяток сантиметров разницы в росте. — Како…       — Что случилось?       Он смотрел прямо ей в глаза, совершенно не стесняясь проходящих студентов. Эджилл всматривался в неспокойные волны, в то, как быстро ищет отговорку Моен. С ним такое не прокатит. Хенсен видит ее насквозь, и оба об этом знают, поэтому любая попытка соврать пресеклась бы на корню.       — Я не буду тебе рассказывать.       — Это с Виктором связано?       Ее глаза расширились, а сухие губы, смазанные блеском, приоткрылись. Эсла тут же нахмурилась и попыталась выбраться из крепкой хватки, но Эджилл хуй отпустит. Он нащупал. Нащупал ее болезненную точку и будет давить туда до победного. Злость — такая красная, с примесью ебанной нефти — текла по венам, и ему необходимо было закурить. Просто выгнать. Выгнать этот гнев. Такой же, что сейчас бил сердце девочки напротив.       — А давай ты тоже ответишь на мои вопросы, Хенсен? — она нагло подняла брови, ухмыляясь. Думает, что победит.       Эджилл усмехнулся. Он потянулся к пачке сигарет, но Эсла сбросила его руки с кармана. Хенсен вопрошающе приподнял брови.       — Без твоих уловочек. Меня тошнит от табака.       — Спрашивай, Моен. Но за каждый твой вопрос тебе придется ответить на мой, — Эджилл пожал плечами, улыбаясь. — Только подумай своей умной головушкой, справишься ли ты с правдой.       — Пошел ты, — она прищурилась, но не отошла ни на шаг. — Какого черта ты оказался в женском туалете?       — Трахался с Вильдой.       Моен закатила глаза, цыкнув.       — Ну, я так и думала, — она сделала шаг в сторону, но резко остановилась, услышав ответ.       — Я тебя ждал, — Эджилл спрятал холодные ладони в карманы куртки. Эсла снова повернулась к нему лицом, плотнее скрещивая руки на груди. Девочка прищурилась, слизывая безразличие с его лица.       — Зачем?       — Мой вопрос. Твоя истерика связана с Виктором?       Она нахмурилась, ежась. Девочка отвела взгляд и, пожевав нижнюю губу, несмело кивнула.       Заебись.       — Отчасти. Он не… Просто мы…       — Что он сделал? — Эджилл шагнул к ней ближе, видя, как снова теряется Моен. Она тут же собралась, хмуря брови и набирая воздуха в легкие, но Хенсену было все равно на эти попытки собраться. Он чувствовал, как лава сжигает желудок. Как растекается по органам, заставляя орать от боли. В голове — тысяча догадок, и ни одна не хочет быть правдивой. Просто потому что тогда он не сдержится. Он, сука, убьет Виктора.       Хенсен сдавил острый подбородок, заставляя девочку смотреть на себя. Моен смотрела в глаза. Своим этим взглядом — таким ощутимым, словно под кожу игры верх острием засунули. И колется. Колется, больно, разрывает покровы, но она все смотрит, смотрит ему прямо в глаза, смотрит на шрам на носу, изредка, совсем украдкой — на губы. Он знает, что его тяжелое дыхание опаляет нежную кожу. Знает, как ей тяжело не прогнуться под давящим взглядом. Моен держится. Злится. Теряется. Но держится.       Она слегка прикрывает глаза, чуть подаваясь вперед. Так, что он может ее поцеловать. Так, что ее ледяное дыхание касается его губ, так, что дрожащие ресницы могут даровать блаженство его грубой коже. Эсла медленно касается его плеч тонкими пальцами, оставляя после себя ожоги, после чего поднимает взгляд из-под длиннющих ресниц и тихо произносит:       — Это не твое дело.       Он не понимает. Он просто смотрит на ее вишневые губы и вспоминает, каково это — сминать их, кусать, чувствовать на своей коже. Как приятно Моен стонет, как выдыхает ему прямо в рот. Как вьется в его руках.       Каково это — владеть Моен?       Каково это — чувствовать ее поцелуи не от злости?       Каково это — быть Моен?       Эджилл готов был поспорить, что божественно. Быть ей значит олицетворять все живое. Все хрупкое. Все красивое, нежное, вкусное, приятное, мягкое. Она сильная. Она слабая. Она такая, блять, красивая, что объяснить невозможно. Для такой красоты нет слов. Есть только полотно и бесчисленное количество кисточек, красок. И то это не опишет сполна, ведь даже сердце не справится с описанием. Швырни его на лист бумаги, оно кровью опишет только малую часть Моен. Потому что остальное чувствуется кожей. Дыханием. Губами, языком, взглядом.       Такой красоты Эджилл никогда не видел. Не читал о таких белоснежных волосах, не находил такие кристально-чистые, схожие с лазурью глаза. Алебастр кожи. Плавный изгиб губ. Эти родинки — блять, они такие красивые.       Она такая красивая. Невозможная. Невероятная. Несуществующая.       И в его руках. Хенсен даже не понял, как сдавил ее ладонь на своем сердце. Она точно чувствует, как отчаянно оно рвется к ней в руки, умоляет согреть пальцами. Моен смотрит на него очень долго, не отрываясь, и на лице такая растерянность, такая тяжесть. Не понимает его. В глазах видно — ничего не понимает. И это так красиво.       — Эджилл, я… — она моргнула, запинаясь. Парень опустил взгляд на ее искусанные губы.       — Он навредил тебе?       — Я себе навредила, — ветер разнес ее шепот. Хенсен всмотрелся в глаза, словно пытаясь считать воспоминания. Она только покачала головой. — Не спрашивай меня. Тебе это не понравится.       — Мне не нравится все, что окружает тебя.       — Тогда тем более, — она прикусила губу, и Хенсен впитал это движение. — Не надо. Это было ошибкой.       — Что тогда не ошибка?       Ты, — теряется у нее в голове. Эсла рассеянно водит глазами по серьезному лицу и пытается подобрать нужный ответ.       — Я не знаю. Я не знаю… — она, шагнув назад, оторвала руку от его сердца и сжала в кулак. — Мне нужно домой. Спасибо, что помог.       И она снова убежала. Оставляя Эджилла с огромной, истекающей кровью дырой. С огромным и бесчисленным нихуя. Даже сердце унесла — вон, сжимает своей тоненькой ручкой в кулаке, заставляя захлебнуться, перестать так сильно выстукивать.       Хенсен чувствовал невыносимое истощение. Такое, что не помещалось в кроны тела. Оно выходило за границы, разрушая и раскрашивая мир в блевотно-серый, мерзкий и противный цвет. Ему было очень тяжело. На языке — сухо, в груди — мокро от крови. Как бы он хотел поменяться сейчас с кем-нибудь местами, чтобы не испытывать эту херню. Он бы с удовольствием сменил тело, сознание на какого-нибудь полудурка с другого континента, чтобы не чувствовать больше норвежских ветров и мелкого покалывания холодного дождя. Хенсен бы избежал встреч с Моен, и жизнь тогда была бы лучше. В разы, в миллионы раз была бы чудеснее, ведь перед глазами перестала бы маячить хрупкая статуэтка. И он, закрыв веки, не чувствовал бы пламенный пляс под кожей.       Если бы Моен не существовало, Эджилл жил бы спокойно. Он не уехал бы в Англию, не рассорился бы с родными, не потерял бы Виктора. Его жизнь была бы легкой. И не было бы этого отягощающего чувства одиночества, которое пяткой давило на кадык, желая вдавить его в позвоночник.       Если бы Моен не существовало, у Эджилла все еще была бы нормальная жизнь. С лучшим другом, с семейными вечерами. Он бы не думал, куда деть свой гнев, просто потому что его бы не было. Ярость была взращена на одной же плантации, что и чувства к Эсле. Хенсен бы не встретил Амелию и не был бы обременен необходимостью быть с ней. Он бы нашел кого-нибудь другого. Кого-нибудь, кто крайне похож на Моен, но не является ей. Ведь Моен бы не существовало.       Эджилл скучал по прежней жизни. Той, которая была до встречи с Моен. Но ее уже не вернуть, поэтому единственное, что остается, — забрать у Эслы то же самое. Забрать у нее нормальность.

***

Среда, 01:03.

      Эджилл открыл дверь с искусно подобранной улыбкой. Он оперся на косяк и только кивнул стоящему в проеме парню.       — Давно не виделись, Виктор, — Хенсен перехватил бутылку виски из рук приятеля, приглашая Андерсона в дом жестом. Парень последовал.       У него был план. Злоебучий, который заставлял кожу чесаться изнутри. Если Моен не рассказывает, значит расскажет Виктор. Нужно всего лишь состроить подобие дружбы, чтобы все прошло успешно. Нужно просто показать, что Эсла для Эджилла — не более звука, а сердце, душа и прочая ванильная херня давным-давно принадлежит Амелии. Ведь она гораздо красивее Моен. Ведь она такая милая и преданная — просто идеал женщины.       Виктор с ухмылкой плюхнулся в диван. Он оглядел комнату, цепляясь взглядом за белую кружку на столе.       — Не знал, что ты пьешь кофе с молоком, — Андерсон выжидающе посмотрел на Хенсена. Парень только пожал плечами. Он не тупой, чтобы вестись на такую очевидную провокацию.       Хенсен сел рядом с Виктором и пододвинул стаканы. Он быстро откупорил бутылку и налил им достаточное количество виски. Достаточное, чтобы начать развязывать язык. Достаточное, чтобы узнать правду.       — Это приблуды Амелии, — Эджилл покачал головой, передавая стакан Вику. — Они в Англии даже чай с молоком пьют, так что это еще не худший вариант.       Виктор хмыкнул, отпивая. Очевидно, ему было дискомфортно, и от этого на душе становилось как-то тяжко.              Хенсен дружил с Виктором долгие семь лет. Может — больше, он давно уже сбился со счету. Парни выросли вместе, пережили буквально все: от начальной школы до первого разбитого вдребедан сердца. Вик был рядом, когда Хенсены поставили ультиматум Эджиллу. Он поддерживал, когда Эд заваливался к нему домой пьяным и что-то жарко пытался объяснить по поводу той боли, которая ежедневно обсасывала его нервы.       Они пережили смерть сестры Виктора, развод родителей. Пережили и дружбу на разных континентах.       Но не справились с девчонкой.       Девчонкой, которая не принадлежала ни одному из присутствующих.       — Как у вас с ней? — Вик отпил из стакана, тепло улыбаясь. В его голове, наверное, все остается тем же. Оно к лучшему. Оно правда к лучшему: пусть хотя бы у одного останется эфемерное ощущение той дружбы, которая когда-то давала силы.       — Да все хорошо, — Эджилл взъерошил волосы. Ему было до блевоты плохо от тяжести на сердце. — Уехала. В конце ноября я должен быть в Англии, если все сложится.       — То есть, — Вик нахмурил брови, делая глоток, — через месяц уже?       — Ага. Испытательный срок закончится, и я снова буду дома.       Андерсон болезненно хмыкнул, качая головой. Он уставился на плескающуюся дубовую жидкость на дне стакана, после чего разом осушил и нахмурился.       — Теперь дом Англия?       — Все, что угодно, лишь бы подальше от этого блядского места, — Эджилл наполнил опустевшие бокалы, после чего потянулся за сигаретой. — Здесь жить невозможно. Не коттедж, а ебанный дом с привидениями. До сих пор передергивает, когда вижу кухню.       Эджилл повернул голову на коридор, поджигая сигарету. Сизый дым наполнил легкие. Расслабление. Виктор понимающе похлопал парня по плечу.       — Когда ушла Ингри, мне тоже тяжело домой возвращаться было.       — Разные ситуации, Вик, — Хенсен взъерошил волосы, — Ингри погибла. Ты к этому не причастен. Это не твоя вина, — Андерсон поджал губы, опуская взгляд на стакан. — А вот я чуть брата не убил.       Эджилл откинулся на диван, скуривая сигарету до фильтра одной тяжкой. Он смотрел в потолок и старался не думать. Не вспоминать. Не слышать крик матери и хохота Магнуса, когда Хенсен заносил кулак и бил, бил прямо в лицо.       По коже — мурашке. Ебанный дурдом. Эд выпил стакан залпом и сразу же налил еще порцию. Вик последовал примеру.       — Мне жаль.       — Все нормально, — Хенсен слабо ухмыльнулся. — Когда-нибудь и эта херня пройдет. У тебя-то как?       — Нормально. Отец в работе, мама в Бергене.       — Там же холодно пиздец.       — Не хуже, чем в Осло, — Виктор хмыкнул. — Если бы не поступал в Штаты, наверняка туда бы переехал. Там красиво, — парень сделал глоток. — В целом, все в порядке.       Не разговор — душнота. Никакого просвета — ничего, что хоть отдаленно напоминало бы об истинности слов Виктора. Он не подползал к теме Моен. Он не говорил о ней, не улыбался мимолетом. Значит ли, что все происходящее между ними — херня? Или Вик просто прячет беловолосую подальше, чтобы никто ненароком не нашел уязвимость?       И все же, на Андерсоне не было лица. Эд заметил это сразу, как только открыл дверь. Не было спокойствия во тьме, не найти привычную ухмылку-полуулыбку, такую знакомую для Вика. Он постоянно хмурил брови и бездумно скользил взглядом по стенам, погружаясь в себя. И даже пустая болтовня не отвлекала. Виктор был погружен в проблемы, и Хенсен готов был поставить голову на отсечение, что это связано с Моен самым прямым способом. Самым, блять, прямым.       — А с Моен как? Видел, что ей плохо было сегодня, — Эджилл откинул голову на диван. Виктор насупился.       Попадание прямо в цель.       — Я запутался.       Блять, давай. Рассказывай, рассказывай. Хенсен подавил победоносную улыбку в негромком кашле. Парень закурил, глядя на потерянное выражение лица Виктора. Наверное, он захмелел в достаточной степени, чтобы выложить все произошедшее.       — Я не понимаю, правильно ли веду себя с ней.       — В плане? — Эд выдохнул дым.       — Она ускользает из рук. Каким бы я обходительным ни был, Эсла все равно недостаточно близко. Понимаешь? — Вик посмотрел на друга.       О, он еще как понимает. Эджилл ебанный эксперт в этом деле — в вечной погоне за алебастровой птицей.       — Типа ты ее в постель затащить не можешь или что?       — Блять, Эджилл, — Виктор громко цыкнул, накрывая лицо ладонями. — Меня вообще не это волнует.       — Не встает? — Хенсен громко фыркнул, заглушая вскочившую на дыбы ярость.       — Я хочу, чтобы Моен была моей, — Виктор взял вишневую сигарету из пачки Эда, закуривая. — Но она то есть, то нет. Ей хорошо со мной — я вижу, но, сука… Ощущение, что она не видит во мне мужчину. Тупого друга — не больше.       — Так ты во френдзоне? — Эджилл улыбнулся слишком широко, чтобы быть незамеченным. Виктор нахмурил брови, стряхивая пепел в миску.       — Я достаточно близко, чтобы поцеловать ее в любой момент. Но недостаточно, чтобы она была окончательно моей, — он улыбнулся, с вызовом глядя на Эджилла. Хенсен засмеялся.       — Ты, наверное, тупой, если думаешь, что Моен когда-нибудь будет принадлежать тебе.       Грубо. Слишком открыто.       — Почему, Эджилл? — Виктор взял бокал в руки и занял больше места, пододвигая Хенсена. На лице у Андерсона — улыбка. Такая, блять, хорошо считываемая, открыто намекающая на ебанный провал.       — Моен никогда и никому не будет принадлежать, — Эд обезоруживающе улыбнулся. Гнева в нем — хоть отбавляй. Все равно дна нет.       — Ты так в этом уверен?       — А ты поспорить хочешь? — Эджилл с хищной улыбкой приподнял брови.       — Я на Эслу спорить не собираюсь, — он усмехнулся.       — Боишься проиграть?       — Потерять ее доверие. Не будет доверия, не будет Эслы в моих руках.       Этот сученыш знал, что делает. Сука, он ходил по такой тонкой грани, что Эджилл сам поражался его отключенному инстинкту самосохранения. Между Андерсоном и Хенсеном словно была натянута тонкая нить, которая вот-вот готова была лопнуть. Лопнуть и снести все к чертям собачьим.       Нет, Виктор давно не видел в Эджилле друга. Теперь он — отголосок прошлого и конкурент.       — А ты чего так переживаешь, Эджилл? — Виктор подался вперед, театрально хмуря брови. — Боишься, что и в этот раз Эсла не тебе достанется?       Эджилл захохотал. Он, отклонив голову назад, засмеялся так громко, что его самого потряхивало. Виски разлилось на кожаную обивку. Как же похер.       — Ты смешной, Вик, — Эд прошелся языком по кончикам зубов, сумасшедше глядя на друга. — Ебать какой смешной, если думаешь, что Моен выберет тебя. Проблема в том, что она всегда будет бежать за мной, — он подался вперед, сокращая какое-либо расстояние между ними. — Вот только я уже хуй отпущу ее. Так что все твои ебаные попытки можешь оставить для кого-то попроще, — он выдержал паузу, нездорово блестя глазами. — Моен — моя.       — Это ты сам решил? — Виктор ухмыльнулся ему в лицо. — Потому что мне так не показалось, когда она потянулась поцеловать меня в библиотеке.       — Ага, а потом ее вырва… — Эджилл резко замер. Глаза его расширились. — Что?       Он сейчас его убьет.       Он просто, блять, задушит этого черта.       Эджилл смотрел на него дико, как животное на жертву. Он сдавил желваки и шумно вдыхал через раздутые ноздри. Пытался остановиться. Пытался собраться, сказать себе, что это тупая провокация, но слова Моен набатом загудели в ушах, снося все самообладание к чертовой матери.       Виктор не мог целовать его Моен. Виктор не имел ни малейшего права прикасаться к ней. И он, блять, знал об этом. Правило было выведено кровью.       — Неприятно, да? Думал, что Эсла убивается по тебе, а на деле у нее все хорошо. Хорошо со мной.       — Виктор, закрой рот, иначе, клянусь, я…       — Что? Раскрошишь мне лицо, как Магнусу?       Конечная. Это конечная, блять. Эджилл резко встал с дивана, с громким треском разбивая стакан о пол, и быстро пошел к двери. Сука, он убьет Виктора. Но сначала — Моен.       Он уничтожит эту ебанную Моен.