Ошибка

Пятница, 20:32.

      Эсла никогда не впадала в депрессивные состояния. Никогда, сколько себя помнит, она не позволяла себе окунуть голову в темный омут, наполняя легкие зацветшей водой. Она умела со всем справляться, умела переживать любые невзгоды. Но теперь…       Две недели. Четырнадцать дней — это много или мало? Достаточный ли это срок, чтобы окончательно разрушиться, разлетаясь пеплом по воздуху, или порох можно поместить в бетонную вазу, чтобы не быть затронутой жизнью?       Не знала. Эсла не знала, уже ничего не знала.       Месяц назад она грезила о будущем. О том, как успешно закончит третий курс школы, сдаст с феноменальным успехом экзамены, переедет в Америку и будет носить гордое звание ученицы Лиги Плюща. Она будет эталоном для всех. Предметом гордости для своей матери. Моен докажет, что она — олицетворение всего умного, разумного, правильного и совершенного. Ее никогда не волновала личная жизнь, потому что до октября Эсла была уверена: вместо сердца у нее глыба льда. И сама она — айсберг среди всего цветущего и распускающегося. Эсла не была ни Каем, ни Гердой — она была Снежной Королевой, заставляющей собирать кубики невинные души. Недостижимая. Невероятная. Холодная.       И такая пустая.       Месяц назад у нее была возможность стать правильной. А потом она съехала на иную дорогу и начала совершать ошибку за ошибкой, слепо надеясь, что все-таки выедет на верный путь. Этого не происходило. И навряд ли произойдет.       Со среды Эсла не общалась с друзьями. Ни Листа, ни Лео не были в порядке. Они не общались между собой, не переговаривались и странно себя вели. После разговора с Перссон Моен получила короткое сообщение от Эвансена: «Восемь часов, у тебя дома». И уже как полчаса смотрела на мерно тикающую стрелку, отсчитывая каждую секунду. Лео опаздывал уже на тридцать две минуты. И это вышибало сознание из границ реальности.       Мысли. Мысли, мысли, мысли — у Моен было столько мыслей в голове, что она не справлялась. Узнали ли друзья, что происходит между Эслой и Эджиллом? Они поссорились на этой почве? Что, если… А вдруг… А как… — Моен чувствовала, как органы перекручиваются меж собой, слипаясь в один ком. Ей было физически плохо. Сегодня она увидела, как сильно оттеняют глаза синяки. Идеальность — та самая, которая так была необходима в начале сентября — уступила место желанию выжить. Просто справиться с этим неожиданно взорвавшимся хлопком чувств.       Какая глупость — любить человека, у которого подписан брачный договор с другой женщиной.       Какая мерзость — быть любовницей человека, который никогда не сможет тебе принадлежать.       Две недели. Всего две долбанных недели. Четырнадцать дней — от понедельника до воскресенья и по новой. А потом он уедет. Уедет, оставит снова. И что делать Моен? Как ей справиться с повторным уходом Эджилла? Если в прошлый раз они не были ничем связаны, то сейчас между ними было буквально все — от пробитой скорлупы ненависти до черного вихря любви. Черного, потому что фальшивого. Черного, потому что света в их чувствах нет.       Сердце ноет. Эсла положила подрагивающую белую ладонь на грудь, слегка надавливая, и прикрыла глаза. В последнее время у нее обострились физические недомогания. Она плохо спала, плохо ела. Руки постоянно тряслись до такой степени, что почерк стал дрожащим. Постоянно болело сердце и ребра. И голова совершенно не соображала.       Сегодня она сдала эссе по норвежскому, которое должна была принести еще во вторник. Хельга быстро просмотрела лист и непонимающе уставилась на Моен. Только так Эсла поняла, что перепутала половину букв, и текст оказался совершенно нечитаемым. Преподавательница только покачала головой на попытку забрать работу и сказала, что все и так зачтет. Якобы, она понимает, что Эсла нервничает перед декабрьскими экзаменами. Знала бы Хельга, что тревога — это совсем не то, что терзало полуживое тело Моен.       В дверь постучали. Эсла на негнущихся ногах встала и отворила, встречая Лео рассеянной улыбкой. Парень отрешенно качнул головой, поджимая губы в попытке сдержать слезы, и прошел внутрь.       Ощущение, что у всех в жизни происходит какая-то лажа.       — Лео? — Эсла закрыла дверь и быстро подошла к схватившемуся за корни волос парню. — Что случилось?       Она попыталась заглянуть в лицо другу, но Эвансен сидел на диване, потряхивая ногами, и руки его дрожали. Моен быстро налила ромашковый чай и пододвинула кружку.       — Это пиздец, — он затряс головой, — Эсла, это пиздец. Это пиздец, это просто пиздец, это такой…       — Лео, что случилось? — Моен встревоженно приподняла брови. На мраморном лбу залегла неглубокая морщина.       Лео молчал с несколько секунд, после чего повернулся на Эслу с мокрыми глазами и прикрыл рот ладонью. Его всякого трясло. Привычный румянец сменился на меловую бледноту, а некогда отглаженная рубашка была смята. Моен лихорадило. Она не знала, куда себя приткнуть из-за возросшей тревоги, и только перебирала край футболки пальцами. Ей нужно быть сосредоточенной. Нужно быть спокойной, хотя бы внешне, чтобы сориентироваться и помочь. Ей нужно помочь. Помочь-помочь-помочь — если не себе, то хотя бы другу. Пусть хотя бы он чувствует норму.              — Ты знала, что Листа в меня влюблена?       Вот черт…       Эсла попыталась изобразить удивление. Она расширила глаза и втянула воздух сквозь приоткрытые губы, рассеянно моргая, но выглядело это фальшиво. Лео не понял. Либо не стал замечать.       Конечно, она знала. Это та самая оборотная сторона медали из их с Ларсен поездки в Хемсидаль. Пока Эсла сгорала от агонии боли, Листа осторожно решила показать, мол, ты не одна. Она давно была влюблена в Лео. Больше, чем можно себе представить. И это гнусное чувство, засевшее занозой в вене, только отравляло кровь, ведь Моен знала, знала, что Лео никогда не ответит на ее горящее сердце.       — Она…       — Она сказала это на днях. Я… — Лео всхлипнул, опуская голову к коленям. — Мы пошли в бар, и она так напилась, полезла целоваться, я… Я растерялся. Я растерялся, Эс, и подумал, что это все игра, и ответил, а потом она… — по впалой щеке прокатилась слеза. — Она потом призналась, что любит меня не как друга, и хочет быть со мной.       — Ты рассказал ей? — шепнула Эсла, перехватывая дрожащую ладонь друга. Лео кивнул.       — Я сказал ей. Она сначала подумала, что я шучу, начала смеяться, а потом, когда услышала, что я правда… — он замолчал, шмыгая носом. — Она расплакалась и сказала, что не может больше со мной дружить.       — Лео…       Эсла с тяжелым вздохом обняла рыдающего друга. Она крепко зажмурилась, пытаясь прогнать саднящее чувство. Трудно. Очень трудно.       — Ты знаешь Листу, — Моен прислонилась щекой к дрожащим плечам. — Она просто психанула. Побесится и вернется. Это же Листа, наша Листа. Она не сможет без дружбы.       — Я омерзителен… Я так виноват…       — Неправда. Неправда, ты не виноват в этом. Просто… так бывает. Иногда ты любишь кого-то, но он не может ответить тем же. Это нормально. Так… так бывает, Лео. Мы не несем ответственность за чужие чувства.       — Если бы я был нормальным, то этого бы не случилось, — Лео громко всхлипнул, утыкаясь лбом в острую кость ключицы. — Если бы я был нормальным, то Листа… она бы не разочаровалась.       — Лео, ты нормальный, ты не… — Эсла закрыла глаз от бессилия. — В тебе нет ничего такого, что может считаться не нормой. Твоя ориентация не определяет тебя как человека. Это просто конфликт. Она переживет. Ты тоже, потому что это совсем, совсем не твоя вина, что ты просто не можешь быть с человеком из-за обстоятельств. Это нужно принять вам обоим.       — Я бы мог ее полюбить, но… — он громко всхлипнул. Мокрые слезы падали на белоснежную, с синеватым оттенком девичью кожу. — Я не могу. Я не такой, у меня нет выбора просто любить Листу и быть с ней, но я не хочу, чтобы ей было больно, потому что… она не виновата, что полюбила меня. Она не виновата, а я…       — Тоже не виноват. Ты тоже не виноват, что тебе нравятся другие. Мир не работает как часы, он иногда проверяет нас. Это нормально. Ты… — она глубоко вдохнула, переводя дыхание. Ком в горле мешал нормально говорить, посему тихий голос иногда срывался на сиплый шепот. — У тебя есть веская причина, почему ваша любовь не может зайти дальше платонической. Грустно, обидно, но такова жизнь. Я уверена, что Листа переключится и сможет построить отношения с другим, а ты наконец освободишься от этого чувства и просто заживешь. Это… это нормально. Просто кризис. Просто… недопонимание, к этому нужно относиться с умом. Все будет хорошо. Все обязательно будет хорошо, ей просто нужно время пережить.       Эсла не прекращала гладить Лео по спине. Парень тяжело всхлипывал, но больше не плакал. Он оторвался от опустевшего маленького тельца и благодарно кивнул, поджимая губы. Ему было больно. Очевидно, Лео было больно, да и Листа наверняка разрывается гнетом, раз решила не рассказывать Моен о случившемся.       Эсла чувствовала тотальное бессилие. Она не знала, как включить себя нормальную — где, мать его, та кнопка, которая отвечает за правильную сторону характера, а не уязвимую массу костей и крови? Как воссоздать форму привычного человека, когда все, что осталось, — снятая как костюм кожа, парочка сохранных хрящей и литр разведенной нефтью крови?       Это был конец нормальной жизни. Нужно быть тотальным идиотом, чтобы не заметить это скребущее чувство перемен. Эсла ненавидела, когда все переворачивается с ног на голову, ненавидела, когда на стол падала карта измененных состояний. Ей было тяжело выходить из кокона комфорта. А сейчас, оглядываясь по сторонам, вместо привычных взбитых подушек и плюша вместо острых углов, она видела только распыленную и разъятую кислотой жизнь.       — А если Листа не захочет со мной больше общаться? Если… она была серьезна?       Эсла с уставшей улыбкой покачала головой.       — Это Листа. Она погорячилась. Дружба с нами — это стабильность, которая ей сейчас необходима.       — Я просто… — он шумно выдохнул, вновь опуская голову к коленям, — не знаю. Я потерян. Я не знаю, что будет дальше. Когда Листа услышала, что я гей… Она просто… Не знаю. Наверное, она бы ровно так же отреагировала бы, если бы ты сошлась с Хенсеном. У нее было такое выражение, будто я ее предал.       Эсла уязвлена дернулась. Она быстро оглядела гостиную и заморгала, нервно улыбнувшись. Лео грустно повернулся на заострившуюся подругу.       — А причем тут я и Эджилл?       — Мы просто говорили об этом, — Лео нахмурился, покачав головой. — Листа боится, что между вами что-то есть. Я сказал, что это бред, потому что… не знаю. Ты умнее. Тем более, ты бы не стала той, с кем изменили. Это низко. Ну и Листа сказала, что не простила бы тебя.       Девичье сердце замерло. Она, вся бледная, быстро опустила глаза на подрагивающие руки и с все той же нервной улыбкой нахмурилась. Кажется, у нее снова поднялась температура, иначе как еще можно объяснить это невероятное ощущение жара, что кусало лодыжки?       — А если бы я по-настоящему его любила, вы бы даже не стали принимать это во внимание?       Лео распрямился. Он с опаской заглянул Эсле в лицо со сведенными бровями и широко распахнутыми глазами. Вымученная улыбка Моен дрогнула.       — Это гипотетический вопрос?       — Конечно, — она ответила слишком быстро. — Я просто… предположила. Это же моя жизнь, в конце-концов. Неужели вы бы не смогли мне простить любовь?       Эвансен озадаченно оглядел комнату. Его взгляд расфокусировался, а голова склонилась чуть на бок. Он молчал с пару минут, отсчитываемых мерным дыханием стрелки часов, после чего шумно выдохнул и поджал губы.       — Я бы мог простить тебе любовь. Я бы понял тебя, потому что отчасти сам… Ну, в относительно такой же ситуации нахожусь. Но… — он хмыкнул, суживая глаза и глядя прямиком на бледную подругу. — Эсла, это же Эджилл. Он тебя мучил столько времени не для того, чтобы ты потом влюбилась. На боли ничего не построить, даже если она и взаимная. И я… — Лео покачал головой, — не знаю. Я бы не принял твой выбор. Мне было бы неприятно знать, что этот человек…       Раздался звонок в дверь. Эвансен замолчал, настороженно глядя за спину побледневшей Моен.       — Ты кого-то ждешь?       Эсла с кроткой улыбкой покачала головой. Ее мутило. Органы сшились в один омерзительный ком, и вся работа организма нарушилась от жуткого предчувствия. Моен надеялась, что ошибается. Ей хотелось думать, что стрельнувшая пулей в виски мысль — самая яркая, самая первая, — оказалась неправдой. И все же, она снова встала и ледяно прошла к двери. Чуть постояла, выталкивая воздух из легких, и с дрожащими конечностями открыла.       — Нужно поговорить, — Эджилл сделал шаг в ее сторону, но Эсла не сдвинулась. Она застыла в проеме и смотрела на парня совершенно испуганными, дикими глазами. Хенсен приподнял бровь и непонимающе помотал головой. — Я могу пройти?       — Эс?       Эсла застыла. Она чувствовала, что вот-вот сойдет с ума, что потеряет сознание во всех смыслах этого слова. Она стояла, вся в мурашках от слюней холодного ветра, и в голове набатом выстукивалось: сейчас все окончательно сломается. И один черт знает, что этому поспособствует: признание ли Эджилла, либо реакция Лео.       Моен понимала, что Хенсен пришел разорвать все связи. Оборвать последнюю нитку связывающего каната. Это было легко осознать: карие глаза были сухими, а белок — воспаленный. Если бы Эсла знала Эда чуть хуже, могла бы предположить, что он даже поплакал. Но это звучало смешно. Потому что не было правдой. Хенсен не способен на такие искренние эмоции, он может только доводить до слез, быть тем, кто вызывает этот град, но никогда тем, кто испытывает разрыв кожей. Эджилл слишком в броне для такого. Слишком… закрытый. Неприступный.       И оно к лучшему. К лучшему, что его белки покраснели из-за сильных ветров, а не переживаний. К лучшему, что он пришел поговорить о конце, а не о начале, потому что тогда надежда перестанет биться раненой птицей где-то в глубине костяной клетке. Она просто погибнет. Ударится слишком сильно и расшибет голову, растекаясь кровью в организме Моен. Эджилл выглядел достаточно решительным, чтобы наконец озвучить естественное: за эти две недели им нужно окончательно отвыкнуть друг от друга, чтобы не создавать нерешаемых проблем.       И это будет правильным.       Правильным с точки зрения прошлой Эслы. Нынешняя же верещала, что подобное решение — неразумно.       Эджилл вглядывался в ее бледное личико с жуткой тревогой. Брови были сильно сдвинуты, отчего на лбу залегла морщина, а желваки постоянно напрягались. Хенсен сжимал кулаки, будто готов броситься в драку, и постоянно — все время — опускал свои карамельные глаза на искусанные бесцветные губы Моен.       — Нам нужно поговорить, — его тихий голос занимал все пространство. Словно гипноз, словно настоящее заклинание, он заставлял Эслу слушаться и добровольно кивать головой. Как послушную девочку. Как его послушную птичку.       — Я не одна… — Моен моргнула. Глаза увлажнились от бессилия.       — Я хочу с тобой поговорить. Мне нужно это.       У Эслы не было сил сопротивляться. Пусть ее осудят хоть трижды на мировом суде, она просто… пустая. У нее за спиной ничего, кроме истекающих кровью обломков крыльев. Моен хотела глотнуть воздуха, ей жизненно необходим был Эджилл. Прямо сейчас, стоя перед ним, такая совершенно маленькая и хрупая по сравнению с широкоплечим и крепким телом Хенсена, она взглядом молила об объятиях. Пусть он ладонями перекроет кровотечение, если не будет брезговать заляпать пальцы кровью. Пусть он загребет к себе, приложит к сердцу и пообещает, что все будет хорошо. Хотя бы секундное ощущение безопасности. Хотя бы секунда отсутствия ломающих мыслей. Это все, чего она хотела.       Эджилл смотрел только на нее. Только на эту уставшую, изнеможенную бледную пташку, которая изредка моргала и только смотрела на него этими своими обожающими синими глазами. Такими любимыми им. И пусть в той комнате соберётся хоть вся долбанная школа, вся его семья, включая Магнуса, Хенсен всегда будет смотреть исключительно на Эслу. Поэтому, когда вновь поднялся свирепый ветер и Эсла поежилась, Хенсен не сдержался и притянул ее за худенькие плечики к себе. Девочка куклой уткнулась носом ему в грудь. Эджилл же приоткрыл пальто и укутал маленькое тельце тканью. Так, чтобы они были максимально близко. Так, чтобы никакой ветер не мог тревожить его любимую птичку с потерянными перьями.       — Я устала… — прошептала Эсла, прислоняясь щекой к груди Эджилла. У него сильно билось сердце.       Хенсен провел ладонью по белоснежным волосам, глядя прямиком на пораженного Лео. Эвансен сидел с совершенным выражением лица: его глаза были широко распахнуты, но челюсть плотно сжата. Парень вдыхал через раздутые ноздри и явно порывался вскочить с дивана, чтобы оттащить укутанную в пальто Эда Моен. Хенсен только покачал головой, не разрывая зрительного контакта, и поцеловал девочку в макушку.       Это хрупкое миниатюрное тельце его. Эсла Моен принадлежит Эджиллу Хенсену, и чем быстрее этот идиот-дружок поймет концепцию, тем легче всем будет.       Эджилл осторожно приобнял отодвинувшуюся девочку и вошел с ней домой. На Эсле не было лица. Она бесцветно смотрела на потерянного Лео и только грустно усмехнулась, да так слабо, что жест был схож с последним выдохом. Хенсен возвышался над ней. Он стоял прямо за девичьей спиной, прикрывая, а широкие ладони держали узкую талию в мертвой хватке. Выражение его лица не менялось — все такое же грозно-отсутствующее. Парень смотрел на Лео предупреждающе, как бы говоря: навредишь ей — я тебя уничтожу.       Эвансен приоткрыл рот и зажмурился. Он глубоко вдохнул и дрожащие выдохнул, после чего устремил взгляд на пару и только покачал головой.       Никто не говорил. Просто не о чем было. Это та стадия, когда нет ни сил, ни желания, ни нужды раскрывать рот в попытке объясниться. Все и так ясно.       Эсла облокотилась спиной о мужскую грудь. Она дышала. Кажется, впервые за день она нормально дышала, и воздух этот был с привкусом древесины. Девочка прикрыла горящие глаза, накрывая разгоряченные ладони на талии своими. Ей хотелось раствориться в Эджилле. Залезть ему под кожу и толкать сердце своим присутствием.       Лео прочистил горло, откашливаясь.       — А Виктор?       — Моен — моя, — Эджилл сухо блеснул глазами. Лео хмыкнул.       — Ну как же. На месяц, а потом игрушку нужно будет сменить.       — Лео, пожалуйста… — Эсла покачала головой. Хенсен только сильнее вжал птичку в себя, закрывая ее тело руками.       — Эвансен, следи за языком.       Лео встал. Первый шок сошел, посему он, с ироническим удивлением на лице и заложенными ладонями за спину, прошелся по гостиной и остановился напротив пары. Его острый взгляд — прямиком в карамель Эда. Баталия. Настоящая баталия.       — Нет, а мне правда интересно, Хенсен, — парень покачал головой, — а дальше что? Ты уедешь к своей Амелии, а Эсла? Что будет с ней?       — Эвансен, я тебе, кажется, доступно объяснил, что Моен — моя. Тебе лучше отъебаться и смириться с этим фактом.       Лео захохотал.       — Как обычно: один гонор и никакой информации, — Эвансен отвращено поджал губы. — Ты совсем не понимаешь, да? Совсем нихуя не понимаешь, что уедешь, а Эсла останется одна, без тебя, Виктора и нормальной жизни. А тебе-то похер. Тебе-то насрать, потому что в моменте Эсла принадлежит тебе, как когда-то принадлежала Вильда, Амелия и еще половина школы, — друг дико подался вперед, ближе к Эсле, но все еще глядя на возгоравшегося Эджилла. — Ты ее сломаешь, как и всех остальных, и бросишь. А нам с этим разбираться.       Хенсен осторожно, но твердо отодвинул Моен и сделал шаг к Лео. Между ними — с десяток сантиметров разницы в росте. Эджилл с силой сдавил желваки и, проходясь языком по кончикам зубов, скривился. Лео отвращено поморщил нос.       — Ты чего хочешь, чудила? Что тебе надо? — он свирепо сверкнул глазами, приближая лицо к Лео. — Хочешь, чтобы я отпустил Эслу? Нихуя подобного. Даже не мечтай. Моен — моя, и всегда была ею. Мне похер на всех остальных.       — Тогда что ты будешь делать после, герой? Ну, давай, выкладывай свой гениальный план? Или его нет? Или тебя волнует только тот факт, что сейчас Эсла при тебе, а дальше — вообще похуй?       — Блять, Эвансен, ты меня начинаешь злить, — Эджилл улыбнулся, поднимая голову и глотая воздух, — ты меня так, сука, злишь, — он сфокусировал полный бешенства взгляд на Лео и с силой сдавил желваки. — Я всрал долбанные два года не для того, чтобы так просто расстаться с ней. Нужно будет — я придумаю что-нибудь. Но тебя это ебать не должно. Эсла — моя мера ответственности.       Лео засмеялся в голос. Он прикрыл лицо ладонями лишь на секунду, после чего оторвал их и с улыбкой покачал головой. Эвансен прямо посмотрел на еле держащуюся на ногах Эслу и с жалостью прищурился, тяжело сглатывая.       — Ты же все понимаешь…       Моен прикрыла глаза, хватаясь ладонью за кресло. Ей было тяжело стоять. Ее отклоняло, постоянно отводило сознание в самую тьму.       — У нас нет месяца… — тихо произнесла Эсла. — Только две недели. Потом, — ее тонкий шепчущий голос сорвался, и Моен, пошатнувшись, закрыла глаза. По впалой щеке прокатилась горячая слеза.       Лео с силой зажмурился и схватился за корни волос. Он замер на секунду, после чего повернулся на Хенсена и с ненавистью выплюнул:       — Молодец, Хенсен. Ты разъебал все, что у нее только есть.       Эджилл чувствовал ад. Он словно опустился на горящую землю, где с одной стороны его тело раскусывали в щепки три головы цербера, а с другой — овивали языки огня, принося жуткую боль.       Он не знал, что делать. Он не знал. Единственное, что было ясным в голове, — любовь к Эсле. Эджилл по-настоящему, искренне, всем своим существом любил ее, и не готов был отказываться ни сейчас, ни когда-либо вообще. Это все так запутанно, все так сложно. После разговора с Перссон он провел добрых несколько часов, обдумывая плачевность ситуации. Если ему действительно придется уехать, он может списываться с Моен ежедневно. Письмами. Письмами, потому что телефон слишком ненадежен. Он будет поддерживать с ней контакт, а потом бросит Амелию, заработает денег и сможет быть с Эслой. Он защитит ее от всего. Он будет ее личным псом, готовым броситься на любого, кто предоставляет угрозу его любимой девочке. Он сделает все, чтобы оберечь милое сердечко и спокойствие Моен.       Эджилл погрузится в ад с головой, но сделает для Эслы мир.       — Я себя слабо чувствую, — прошептала Моен, оседая на пол. Хенсен тут же подлетел к сгорбленному силуэту, подхватывая на руки, и бросил предупредительный взгляд на испуганного Лео.       — Я отнесу ее в комнату. Иди домой, Эвансен.       — С какого черта я должен тебе доверять свою подругу? — Лео приподнял брови, складывая руки на груди. — Откуда мне знать, что ты ей не сделаешь хуже?       — Блять, — Эджилл зарычал, поднимая бессознательную Эслу, — потому что я люблю Моен, тупой ты засранец. Я не могу ей навредить, потому что люблю ее, понятно? А теперь съеби к чертовой матери и закрой дверь с обратной стороны.       Лео обездвиженно стоял. Он смотрел, как осторожно проходит мимо него Эджилл, держа Эслу так, словно она вот-вот может треснуть. И этот жуткий диссонанс отдавался тупым комом в груди. Растерянность — вот, что терзало сознание Эвансена, и он готов был положить голову на отсечение, что ситуация обернётся настоящим, отборным пиздецом.       Но пока Эджилл целовал девочку в висок, поднимаясь по лестнице, сердце было безмятежным. Он чувствовал подкрадывающегося монстра, но все это было… по-странному нормально.

***

Суббота, 01:02.

      Эсла раскрыла глаза в ночи. Темное, тяжелое беззвездное небо поглотило свет улицы. Комната погрязла во мраке. Ни бледного отсвета ночника, который всегда горел вблизи ее кровати, ни мерцания компьютера — ничего этого не было. Только слабый отблеск телефонного экрана за спиной. Моен обернулась.       Эджилл лежал по соседству. Он занимал совсем немного места, оставляя пространство для комфортного сна Эслы. Парень встретился с оленьим взглядом и еле заметно улыбнулся краешками губ. Моен повторила движение.       — Привет.       — Ты… — Эсла прочистила горло. — Почему ты здесь?       Хенсен замер на секунду, задумчиво отводя взгляд. Он с какой-то осознанной мыслью на радужке моргнул, после чего улыбнулся и отложил телефон. Парень повернулся к Эсле, пододвигая истончавшее тельце к себе.       — Хотел поговорить с тобой, — он откинул белоснежную прядь с лица, проводя теплыми пальцами по острым скулам. — Тебе стало плохо, и я не мог уйти.       Моен помолчала, удобнее устраиваясь рядом с Эджиллом. Древесный воздух прояснял мысли.       — Я люблю тебя.       Эсла подняла на него неуверенный взгляд. На карих радужках не было ничего, кроме спокойствия. Эджилл перебирал ее тонкие пряди, распутывая кончики, и только размеренно дышал, не отводя взгляда от птички. Щеки Моен горели. А по телу разливалось сумасшедшее тепло.       — Даже когда я уеду, я все равно сделаю так, чтобы быть с тобой. Ты мне важна, — прошептал он, проводя пальцами по обнаженным девичьим рукам. — Я хочу о тебе заботиться. Я хочу тебя защищать. Я буду для тебя лучше, только, пожалуйста, не отталкивай меня. Я научусь быть правильным для тебя.       — Ты всегда был правильным для меня, — Эсла слабо колыхнулась, положив ледяную ладошку на мужскую шею. — Всегда был правильным «неправильным».       Эджилл мягко поцеловал девичий лоб, прижимая узенькую ручку к учащенно бьющемуся сердцу. Эсла прикрыла горящие глаза и пододвинулась ближе.       — Не отходи от меня эти две недели, Эджилл.       — Никогда, Моен. Я всегда буду рядом.       — Я люблю тебя, — прошептала Эсла, смаргивая слезы. Эджилл стер их подушечкой большого пальца, после чего чувственно поцеловал сухие губы.       — Я знаю, Моен. Поэтому и не оставлю тебя.