Ошибка

Среда, 19:23.

      Отчаяние.       Когда сталкиваешься с принятием неизбежности, главное не застрять на стадии отчаяния. Насладиться болью сполна — звучит извращенно, но на языке мазохиста крутится правильно, оно отдает чем-то древесным. И не будет ложью, если Эсла скажет о попытках прийти в норму и испить каждый момент страданий до дна.       Она пыталась. Искренне пыталась вытолкать из тела отчаяние и заменить его удовольствием. Не получилось. И вряд ли когда-нибудь получится.       Особенно ярко бессилие ощущалось во время близости. Когда Моен, распаленная, со взмокшими волосами сидела на бедрах Эджилла и хваталась за его волосы, оттягивая, самое неприятное, что только может сделать организм — заставить плакать. А Эсла рыдала постоянно. Ее не отвлекало ни кино, ни еда, ни часовые прелюдии — в этом всем просто не было смысла. И каждая пролетевшая минута ощущалась так, словно Моен безостановочно что-то теряет. Начинает пустеть. Превращается в огромную глыбу «ничего».       Ей нужно было постоянно быть рядом. Это походило на маниакальность: если Эджилл идет на кухню, Эсла без вопросов следует за ним. Она просто не хотела давать личного пространства, потому что боялась: именно этих десяти минут ей не хватит, чтобы надышаться перед его уездом.       Блять, это такое изощренное чувство… Никогда раньше Моен не была зависима от кого-то. Всегда — всю свою жизнь — она была исключительно самостоятельной единицей. Друзья, парень, мама — это не про нее, это около нее. С Эджиллом же было ощущение, что ее сердце могло не сбиваться с нормального ритма только в присутствии парня. Только с ним все было правильно. Без него…       Наверное, так ощущают себя наркоманы. Или заядлые алкоголики. Когда мир обычный кажется настолько невыносимым, что нужно добрать хоть немного счастья за счет грязи.       Эджилл ходил из стороны в сторону, нервно сжимая кулаки. Его взгляд давно перестал быть спокойным, и та любимая карамель прекратила поджигаться. Хенсен затухал. И это не было удивительным: Моен постоянно думала, что это последствие близости к ледяным водам.       — Я не готов уехать, — он резко остановился, прямо глядя на Эслу. Девушка только поджала губы, не двигаясь.       — Тебе нужно это сделать.       — Да, но я не хочу. Это, блять, неправильно, — Хенсен прикурил сигарету. Табак выливался дымом. — Просто какой-то пиздец, я не готов вернуться обратно и видеть, блять, Амелию. Не после тебя.       Эсла устало улыбнулась. Она слегка заелозила на диване, пытаясь скрыть горечь за видом дискомфорта, и тяжело вздохнула.       — Эджилл, ты не можешь выбирать.       — Да, и в этом, блять, вся проблема! Я не могу выбирать, что делать дальше со своей жизнью. Сука, я наконец понял, что мне по-настоящему нужно от этого ебанного мира, а теперь что? — он покачал головой, выдыхая дым. — Я никуда не поеду.       Моен прицыкнула и встала с дивана. Она бесшумно, ступая на носочках, подкралась к нервно трясущемуся Эджиллу и только обняла со спины. Парень тут же вцепился в худые руки, будто пытаясь вжаться, слиться воедино.       — Я никуда не денусь. Я всегда буду ждать тебя, Эджилл, — Эсла сглотнула ком. Такой огромный, что занимал не только трахею — он был, блять, во всем теле. Он походил на не затушенный уголек, который Моен обязана была проглотить, чтобы справиться с кошмаром происходящих дней.       — Эсла, — Эджилл развернулся. Горячими ладонями он обхватил впавшие щеки, и беспокойный взгляд метался от одной синевы до другой. — Клянись мне, что ты никуда не денешься. Я буду тебе писать. Я буду звонить по возможности, я… черт, я сделаю все, чтобы мы были вместе. И только если ты устанешь… — он замолчал, болезненно жмурясь, — я отступлю. Я перестану с тобой связываться, если ты окончательно пропадешь.       Эсла влюбленно провела ладошкой по острым скулам. У нее был обожающий взгляд. Такой теплый-теплый, как море в полдень, когда солнце жжет так сильно, что на воздухе находиться невозможно. Моен растворенно улыбнулась и оставила еле ощутимый поцелуй на губах Хенсена.       — Мы справимся, Эджилл. Мы справимся…       Парень крепко прижал к себе тонкое тело. Щекой он уткнулся в девичий затылок, и хватка объятия была так крепка, что оба слышали мягкое похрустывание Моен. Но Эджилл не был готов отпустить. Он никогда не был готов к этому. И это страшило, это забирало все силы.       — Я люблю тебя, — он забывчиво шепнул, чувствуя, как намокает ворот его рубашки. — Я так сильно люблю тебя, Моен, что готов отказаться от всего, что у меня только есть.       — Мне будет тебя не хватать, Эджилл, — Эсла всхлипнула, пальцами цепляясь за льняную ткань. — Мне всегда будет тебя не хватать.

***

Пятница, 22:30.

      Она не рыдала. У нее просто не осталось сил на слезы. У нее, если честно, не осталось сил ни на что, даже на короткий вздох. Эсла сидела в коридоре особняка Хенсенов и молча смотрела на собранные чемоданы. Совершенно отсутствующее выражение лица. Совершенно отсутствующая Эсла. Казалось, она была везде, кроме реалий.       У Моен были ярко-фиолетовые синяки под глазами. Щечек, даже малейшего намека на них, не осталось. Она походила на мертвеца. Она чувствовала себя мертвой, потому что в сердце не осталось ничего, кроме такой тупой боли. Эсла медленно моргала, глядя на этот черный чемодан. И еле дышала. Было незачем — трупам все равно не нужен кислород. Им нужно только спокойствия. Выстраданное, отмученное умиротворение. Наверное, через пару месяцев оно обвалится на Моен подарком свыше. Наверное, после этого она перестанет каждую ночь забиваться в истерике, беззвучно рыдая без слез и задыхаясь.       Предыдущая ночь была критической. Моен не помнила, что случилось. Все, что грелось в голове, — это тяжелые вздохи и поцелуи в шею, которые остались на коже зацветшими пятнами. Потом, когда Эджилл обнял девушку за костлявые плечи, она плакала. Опять без слез, но с истеричными вздрагиваниями и огромным «не оставляй меня» вместо сердца. А когда Эсла проснулась, она была…       …убита. Уничтожена тотально. Разбита в щепки, превращена в матовые осколки стекла.       Матовые, потому что не блестели даже от света солнца.       Половину дня она провела в постели, не в силах подняться. Девушка лежала на крепкой руке Эджилла и глотала подступающую истерику. Смотрела ему в глаза и только дрожаще улыбалась. Ей не было больно. Ей было страшно. Было невыносимо. Было тяжело. Но не больно, потому что боль — это привычное. А в момент, когда Эджилл встал с кровати и начал собирать вещи… это не передать словами. Моен клялась, что это никак не обернуть в оболочку текста, как бы ни старалась. Сердце не вмещало это чувство. Тело не вмещало, оно распространялось по всей комнате каким-то ядовитым газом, и чем глубже дышала Эсла, тем активнее она приближалась к собственному же краю. Краю жизни. Краю смерти. Краю всего, что только есть в этом мире.       Но сейчас она сидела на стуле и просто моргала. Даже не думала, потому что рак эмоций пустил метастазы по всему телу, особенно сильно поражая мозг.       Эджилл сел на кресло напротив. Он выглядел плохо. Он чувствовал себя плохо, потому что мир вокруг дал такую ощутимую трещину, что все вокруг: здания, куски асфальта, горы, небо — свалилось в пропасть. И Хенсен сам свалился туда, протыкая брюшину о торчащую палку чувств. Он молча смотрел на не двигающуюся Эслу и проглатывал, топил в себе это ощущение тотального проигрыша.       Он знал, что у них есть будущее.       И он ровно так же понимал, что будущее навсегда останется фантазией, за которую приятно цепляться.       Хенсен протянул ладонь к замеревшей Моен и чуть сдавил тонкую кожу предплечья. Эсла подняла пустой взгляд на парня и даже не смогла улыбнуться. Она больше ничего не могла. Ничего, кроме как испытывать этот тотальный разлом собственного тела. Чувствовать зуд по всей коже.       — У нас десять минут.       Эсла отрешенно кивнула, не в силах посмотреть в глаза Эду. Девушка прикрыла веки и с силой сдавила зубы. Тонкие брови дрогнули.       — Обещай, что будешь хорошей девочкой, — Эджилл натянуто улыбнулся. Глаза наполнились слезами. Эсла только кивнула, прочищая горло.       — Конечно.       — Отвечай на мои письма, Моен, — Хенсен облизнул губы, чувствуя, как по щеке скатывается горячая слеза. — И не забывай есть. У тебя экзамены впереди, тебе нужно… — голос оборвался на хрип, — …кушать.       Моен невпопад кивнула. И после подняла взгляд…       …от которого хотелось вырвать себе глазные яблоки, оставляя торчать нервные окончания.       Эджилл накрыл лицо ладонями, болезненно сжимая губы. Он не мог перестать плакать. Ему было так пиздецки… пусто. Впервые было так больно. Больно, больно, больно, больно, больно, да такой степени, что сердце отказывалось биться. Он уезжал от Моен. Он уезжал от единственной женщины, которую когда-либо любил. Эсла тихо подсела рядом, обнимая парня за трясущиеся плечи. Она тихо склонила голову на сжатые кулаки и оставила короткий, но трепетный поцелуй на мужской макушке.       — Мы встретимся еще, Эджилл, — Моен мертво улыбнулась. — Мы переживем.       И оба понимали, что переживут они не травму полученного дня,       а друг друга.       Эджилл всхлипнул, сжимая кулаки. Эсла без устали гладила обмякшие плечи, шепча что-то успокаивающее. Как будто десятибалльное цунами можно утихомирить парочкой слов. Моен заглянула парню в глаза, отодвигая стиснутые ладони, и тепло — на мере своих возможностей — улыбнулась и мягко, почти шелково поцеловала Хенсена.       — Я всегда буду любить тебя, Эджилл, — она провела холодной ладонью по острому лицу. У Эджилла были красные глаза и непередаваемый взгляд. — Что бы ни случилось, я всегда буду любить тебя, — пальчиками она убрала кудрявые волосы Эда, оставляя родной поцелуй на лбу.       Хенсен с силой обнял тонкие ребра, сдавливая их. Эсла только уткнулась носом в мужскую шею, до скипа вдыхая.       — Оставь мне свой парфюм, — прошептала Моен, глотая слезы. — Это все, о чем я прошу. Оставь мне свой парфюм.       Эджилл быстро раскрыл рюкзак, не разрывая объятий, и протянул маленький флакончик духов. Там оставалось совсем немного. Буквально на пару вдохов. Эсла благодарно кивнула, стирая слезы с любимого лица, и сипло произнесла:       — Десять минут прошло, Эджилл. Тебе пора уезжать.       Хенсен не шелохнулся. У него не нашлось смелости встать. И тогда Моен поднялась сама, протягивая дрожащую ладонь любимому. Хенсен ухватился за нее, как за спасательный круг.       Уже в дверях они целовались. Целовались так, будто завтрашнего дня и не будет. Хотя на деле так и было: ни завтра, ни послезавтра у них нет. Только эти секунды прощания, когда Эсла цепляется за ворот рубашки Эджилла, слизывая соль слез с любимых губ, а он проводит ладонью по белоснежным волосам. У них есть только этот миг. У них есть только последний поцелуй, который завтра отдаст такой сильной болью, что тело вывернет наизнанку.       Моен думала, что отпускать больнее всего.       Хенсен знал, что уезжать — невыносимо.       И этот поцелуй — такой осмысленный, полный чувств и особенно боли, передавал по крови ощущения друг друга. И оба упивались.       И оба убивались.       Эсла стояла в одной футболке, когда Хенсен сел в такси и сжал кулаки. Моен сдавливала склянку его парфюма в ладони и смотрела, как уезжает машина. А потом она, сама того не понимая, шла до дома в одних носках по холодному октябрьскому вечеру, когда ветер был так силен, что иногда приходилось останавливаться, чтобы ненароком не снесло.       Она не плакала. Не было сил. Она просто готова была свалиться на холодную землю, чтобы срастись с ней. В нутре Эслы было столько боли, что можно было уколами вытягивать ее, чтобы внедрять чужим душам, лишь бы внедрить им человечность.       Моен подходила к крыльцу дома, когда увидела их.       Лео и Листа стояли, не разговаривая. Они озирались по сторонам и ждали, видимо, ее. И стоило только встревоженным серым глазам зацепиться за исхудавший силуэт, Листа тут же подлетела к Моен, скидывая куртку и укутывая замёрзшую подругу. Но Эсла этого не вспомнит. Она давно потеряла сознание, валяясь где-то посередине дороги. Потом ей расскажут, как Лео поднял невесомое тело Элисы и занес его домой, а Листа заваривала чай. Они расскажут, как сидели рядом с оголенной и рыдающей, теперь со слезами, Моен в ванной и как укладывали бьющееся в истерике тело спать.       Они расскажут,       но Моен все равно этого не вспомнит.       Она больше ничего не вспомнит.