Ошибка

      Пятница, 4:23.

      Эджилл ненавидел себя.       Он не знал, как пришел к этому. Не помнит всей хроники развития токсичного внутри, не может даже примерно сопоставить логические звенья проблемы. Хенсен просто проснулся с жжением на языке и удушливостью. Он раскрыл глаза в половине пятого утра, когда небо было затянуто серой дымкой, а по окнам стекали капли дождя. Раскрыл глаза и вдруг осознал:       Эджилл ненавидел каждый свой вздох, потому что он так был не похож на дыхание Эслы.       Она лежала, свернувшись калачиком, и постоянно сжимала и разжимала кулаки во сне. Хмурилась, иногда приоткрывала губы для более глубокого вдоха или шумного выдоха. На самом красивом лице в его жизни не было безмятежности, и от этого становилось так паршиво, так блядски-тяжело, что вместо крови текла канализационная жижа. Смрадная, грязная, заносящая инфекцию в каждый орган.       Эджилл не делал Эслу счастливой. И он ненавидел себя за это. И еще сильнее он ненавидел Моен, потому что она была слишком слабой и глупой, раз оставалась рядом с Хенсеном.       Когда Моен упала на мрамор пола в школе, увидев реакцию Листы, ему показалось, что собственное же сердце размазалось кровяной кашей по костяной клетке. Это было слишком. Это было так…       Пиздец.       Слов не хватит, чтобы объяснить весь тот ужас, который разом свалился на голову Хенсена. Почему-то ему казалось, что самое страшное они уже пережили. А теперь, мягко проводя по алебастровой коже любимейшей женщины в его жизни, он все яснее осознавал: то была прелюдия перед истинной пыткой. И Эджилл знал:       они ее не пройдут.       Не потому, что не захотят. Не потому, что у них не хватит сил. Все существующие ресурсы, которые только требуются на преодоление, найдутся. Да, с тяжестью. Да, с ограничениями, но они будут.       Проблема была в том, что Эджилл понимал: Эсла потеряется. Она лишится всего. Она уже это делает. И как бы его не злили эти полоумные дружки, как бы не вымораживало присутствие Виктора рядом с милой Моен, это не несет никакого смысла. Потому что в конечном итоге, если Эджилл столкнется с безысходностью дел, у Эслы должно остаться хоть что-то. Что-то, что поможет встать — элементарно выжить.       Он хотел быть эгоистом. Он мечтал на всю жизнь.       Но Моен была важнее его грез. Поэтому Эджилл просто будет согласен с ней. Он примет правила игры, какими бы ограничивающими они ни были. И первое, что парень сделает перед отъездом, — вернет Эсле друзей. Он вернет ей нормальность.       Чего бы то ни стоило.       Эсла постоянно оставалась у Эджилла. Он просил. Он боялся, что девушка уйдет. покинет, спрячется и оторвет шматок сердца с аортой. Вытащит все вены, оставляя организм без нормальной циркуляции крови. Когда Моен грела бок, когда каждая комната пахла вишней, у Хенсена все было хорошо. И он мог контролировать, что происходит с воспаленным разумом птички. Неоднократно случались ситуации, когда Эду приходилось буквально заставлять Моен открыть рот и запихнуть хоть что-то съестное. И каждый раз ее рвало. Желчью, водой, непереваренными остатками пищи. Это не было отвратительным. Это было пугающим.       Любовь ее истощала. Ее истощал каждый вздох рядом с Эджиллом, и каждый поцелуй нес разрушение для льдов. Хенсен видел, что Моен испарялась. И просто не знал, что делать. Ему хотелось положить весь чертов мир к ее тонким ногам, хотелось постоянно залюбливать и никогда — сука, никогда — не выпускать из рук.       Он отчаянно хотел любить Моен.       А она отчаянно хотела выжить.       И Эджилл понимал это. Он видел. Не слепой, чтобы пропустить настолько яркое недомогание в синих глазах. Чувство вины, сомнения одолевали с каждым разом все сильнее, и при каждом нервном повороте девочки во сне он содрогался, потому что боялся лишь одного: Эсла не отдохнет даже находясь в бессознательном. Ей везде будут мерещиться кошмары, катализатором которых всегда был он.       Пока оставалось восемь дней, и Хенсен начал бояться спать. Он просыпался. Постоянно просыпался в холодном поту и умиротворенно выдыхал, когда чувствовал спокойный сон Эслы. Достаточно было шелково поцеловать тонкую щечку, чтобы мир перестал вертеться с бешеной скоростью. Всего одна улыбка украдкой, и у Эджилла все было хорошо. Автоматически.       Вот и сейчас он, проснувшийся от кошмара, смотрел на Эслу. Стоило только запечатлеть краткий поцелуй на приоткрытых девичьих губах, как Моен едва приоткрыла глаза и причмокнула.       — Ты чего не спишь? — ее голос был сиплым. Эсла приподняла голову, обнимая подушку руками, и тяжело сглотнула.       — Любуюсь тобой, — Эджилл завел белую прядь за ухо. — Ты невыносимо красива.       Моен слабо улыбнулась. Ее глаза все еще оставались закрытыми, но ресницы трепетали. Хенсен мягко ухмыльнулся и провел ладонью по обнаженной спине.       — Ты можешь смотреть в любое время суток. Тебе нужно спать.       — Я не могу спать, — птичка лениво приоткрыла один глаз, но ненадолго — веки оказались слишком тяжелыми. Хенсен беззвучно рассмеялся.       Такая… родная.       — Я боюсь тебя потерять, Эсла. Мне страшно без тебя.       Девушка вытащила одну руку из-под подушки и нежно накрыла ладонью колышущееся сердце парня. Эджилл тут же поцеловал острые костяшки, чуть сжимая запястье.       — Мне больше некуда уходить. У меня не осталось никого, кроме тебя.       Хенсен замолчал. Слова… сука. Тут даже не ножом по сердцу, а настоящей бензопилой, чтобы раз — и половины органа не осталось. Парень болезненно зажмурился, тяжело сглатывая. Это совсем не то, что он бы хотел услышать. Это… рушит.       — Я не хотел лишить тебя выбора, Моен, — он сказал слишком тихо. Эсла раскрыла тяжелые веки с шумным вздохом и чуть нахмурилась, отводя застланный сном взгляд.       — Я понимала, на что иду.       — Иногда я сомневаюсь, — Хенсен горько хмыкнул. — После выходки Листы ты так посмотрела на меня… я подумал, что это конец.       Эсла обмякше моргнула.       В каком-то смысле это и было концом. Завершением былой жизни, когда все вокруг имело розовый оттенок и привкус сахарной ваты. Когда погоня за идеальностью было единственным, что волновало мозг. Наверное, отношения с Листой действительно рухнули, и неизвестно, была ли возможность вообще их сохранить. Ларсен заблокировала подругу во всех социальных сетях и абстрагировалась настолько, что казалось, будто беловолосой не существует. Эсла не могла здраво оценить происходящее. Сознание будто находилось под воздействием чего-то крайне сильного, что притупляло всякое нервное вздрагивание.       Она была спокойна. Подозрительно спокойна, как будто и неживая вовсе.       Но отказываться от Эджилла… Моен не посмела бы. Не смогла бы променять часы, проведенные с ним, на бывшую жизнь. За последние несколько дней, что они провели вместе, мир задышал. Она начала постепенно, глоток за глотком, пить происходящее, и та пыль обломков, что душила, рассеивалась. Эсла знала, что нужно время. Понимала, что между ней и Эджиллом все слишком хрупко. Доверие — нужно чертово доверие, и тогда все нормализуется.       — Мы справимся, — Эсла улыбнулась, глядя на то, как облегченно выдохнул парень. — Я убивалась по тебе два года, мы не можем так легко потеряться.       — Ты убивалась два года? — Эджилл широко улыбнулся, обнажая ряд белых зубов. Моен кивнула. — Я в жизни не поверю.       — Я не помню, когда влюбилась в тебя. Но… — Эсла задумчиво потерла подбородок. — Наверное, это было когда ты пьяный завалился в комнату к Магнусу, пока он был в душе, и начал со мной разговаривать.       — Чего? — Хенсен засмеялся, и Моен подумала, что это один из самых красивых звуков в ее жизни. — Я вообще такого не помню.       — Серьезно? — ее глаза заблестели. — Боже, Хенсен, ты меня разочаровываешь. Ты вообще-вообще не помнишь тот день?       Эджилл покачал головой с искренней улыбкой. Он перебирал белоснежные волосы и без отрыва наблюдал, как красиво зажигается океанская тьма. Эсла оперлась на локоть и облизала губы, готовая к рассказу, но Хенсен оказался шустрее и украл самое важное — поцелуй. Девичьи щеки зарделись.       — Я тогда засиделась у Магнуса, ваши родители куда-то уехали. Он ушел в душ, а ты помнишь, что Магнус проводит там очень много времени, поэтому я планировала что-нибудь почитать. А потом вошел ты, — Эсла провела пальчиком по крепкой груди и мечтательно закатила глаза. — От тебя так несло перегаром, это просто ужас. Я тогда испугалась, потому что ты всегда был очень грубым, а ты увидел меня и остолбенел. И смотрел еще так, как будто я какой-то призрак.       — Наверняка я думал, что ты очень красивая.       — Не знаю, о чем ты там думал, но после ты начал безостановочно болтать. Ты впервые так много говорил. И еще шутил много. Я тогда впервые увидела тебя таким… живым, что ли. И после этого начала замечать, что влюбляюсь в тебя. Даже когда ты был очень грубым, я все равно чувствовала, как меня тянет к тебе. И поцелуй на вечеринке… это было кульминацией.       — Мне так хотелось тебя поцеловать, — Эджилл чмокнул девичьи губы, не прекращая трогать белые волосы. — Всегда хотелось. Ты просто не представляешь, каково это — видеть тебя и не иметь возможности даже прикоснуться. Это пытка. Особенно когда я вернулся из Англии, это было просто… невыносимо. Честно.       Эсла немного помолчала. Она тяжело вздохнула, после чего нахмурилась и прикусила губу.       — Можно вопрос?       — Тебе все можно, Моен.       — Почему ты… так себя вел с самого начала? Почему тогда налетел на меня в коридоре? И сказал ту вещь про карту или?..       Эджилл болезненно нахмурился. Он смахнул прямую прядку с девичьего лба и тут же поцеловал нежную кожу, словно извиняясь.       — Я не знаю. Ты… — парень шумно вздохнул. — Ты всегда была самой большой угрозой и самым большим желанием. Я не знал, что делать. Просто злился, постоянно злился. Мне было страшно, что ты ко мне подберешься, поэтому, наверное, я пытался так оттолкнуть. Как видишь… ты мазохистка.       — А ты плохо держишь себя в руках, — Эсла недовольно нахмурилась, но все равно положила голову на мерно вздымающуюся грудь Эда. Цепкий взгляд приноровился ко тьме, и теперь Моен могла рассмотреть каждый сантиметр его кожи.       — Можно еще вопрос? — девушка подняла взгляд на Хенсена. Он лишь утвердительно кивнул.       — Почему вы подрались с Магнусом?       Херак — да по самому больному. У Моен определенно была какая-то изощренная суперспособность вскрывать все гнойники его души. По коже прошелся мороз, и все внутри так неприятно скрутило от одного только воспоминания, что Эджилл неосознанно придвинул Эслу плотнее — так, чтобы прижиматься всем телом. Она — противоядие от любой боли.       — Я признался, что люблю тебя, — Хенсен болезненно наморщился. — Все… все началось с поцелуя на вечеринке. Или даже раньше — мне кажется, Магнус всегда видел, что я что-то испытываю к тебе. Тогда я впервые сказал о чувствах открыто, наговорил всего, что он неправильно к тебе относится, и… Короче, мы сцепились. Это не самая приятная история для меня.       — Извини… — прошептала Моен. Эджилл только провел ладонью по ее спине.       — Все в порядке. Ты бы все равно узнала об этом.       Дальше они молчали. Не спали, лишь слушали мирное дыхание друг друга да шелест листьев за окном. Иногда постукивал дождь, и было в этом что-то невероятно родное — такое, что сердце заходилось. Вот так обнимать ее, чувствовать, как наволочка пропахла вишней. И весь твой мир стал вишневым.       — Эджилл? — голос у Эслы был несмелым. Он понял, о чем пойдет речь дальше. — Что с нами будет дальше?       Он тяжело вздохнул.       — Я не знаю, Моен, — парень немного помолчал. — Я хочу верить, что дальше только смена твоей фамилии на мою и совместное будущее. Когда-нибудь мы же должны быть счастливы?       — Мы заслужили счастливого конца…       Эджилл грустно хмыкнул. Он крепко обнял хрупкую Моен, притягивая к себе как можно ближе, и безотрывно целовал ее морозные губы.       Больше они не были ледяными.

***

Суббота, 17:45.

      Это было их первое в жизни свидание. Эджилл осмелился вчера вечером, когда Эсла в очередной раз пыталась заварить идеальный кофе с молоком, но постоянно нарушала пропорции и сильно ругалась. Хенсен смеялся и все думал, что более подходящего момента пригласить Моен на свидание у него не будет.       Иронично, как все выходит.       Хенсен хотел пригласить Моен годом назад, когда между ними не было ничего, кроме болезненной предыстории не раскрывшихся чувств и одного поцелуя. Он хотел плавно подвести ее к мысль об их отношениях. Мечтал показать себя с лучшей стороны, даже если таковой на самом деле и не было. Он пытался построить все правильно, но подобное никогда не относилось к ним, так что Эджилл просто принял правила игры.       И вот, их первое свидание случилось, когда они были уже официальной парой. По крайней мере, так считал Хенсен. И изо всех сил надеялся, что ровно так же думает и Моен.       Он выбрал особенное место. Ехать до него было долго: около двух часов на машине, а потом еще идти минут двадцать, но оно того однозначно стоило. И это не было голословным утверждением: когда Моен наконец избавилась от повязки на глазах, предусмотрительно завязанной Эдом, она… расцвела?       Эсла улыбалась так искренне-счастливо, что если бы Эджилл мог, он бы заново влюбился в нее. Его птичка осмотрела каждый уголок места и так пораженно хлопала глазами. Это было очаровательным. Это было невозможно привлекательным и таким чертовски умилительным.       Он привез ее на свое любимое место. Это был угол, где прекращается глубокий лес, и начинается водная гладь фьордов. Горная поверхность вся побагровела, лишь изредка просматривались оголенные ветви деревьев. Тьма подкравшегося вечера еще не облизывала небосвод, зарождаясь где-то на горизонте ярким солнцем. Совсем скоро окружность зажжется огнями. Появятся звезды. И тогда он скажет. Тогда он скажет.       Эсла восторженно обернулась на Хенсена, не в силах сдержать ясную улыбку. Девушка тут же подскочила, овивая его шею холодными руками, и впечаталась губами в его всего на пару секунд. Этого было достаточно, чтобы Эджилл обмяк. Он жестом пригласил присесть на заранее расстеленное клетчатое покрывало и достал из рюкзака термос с глинтвейном.       — Тут так… невероятно! — ее глаза горели от восторга. Моен присела на теплый плед и принялась всматриваться в спокойствие воды. Ветра не было, но Эджилл все равно накинул на девичьи плечи махровое покрывало. Эсла благодарно улыбнулась.       Он не мог отвести от нее взгляда. Моен всегда красива, она всегда крадет дыхание своим очарованием. Но в моменты, когда по венам проходят импульсы эйфории, Эсла особенна. Эджилл клялся, что не найдет ни единого слова, которое могло хоть как-нибудь объяснить всю привлекательность птички. Наверное, только одно подошло бы наверняка.       Волшебная.       Моен — волшебная. И чем больше времени они проводят вместе, тем яснее Хенсен это осознает.       Она всегда разная. Иногда невыносимо холодная, неприступная, недостижимая — ледяная. Иногда девочка так сладко улыбается, что сердце заходится. Периодами сломленная. Но сейчас… она волшебна.       Хенсен, глядя на эти аккуратно спускающиеся по хрупким плечам белоснежные волосы, топился. Если у его жизни есть будущее, то оно прямо в этот момент шмыгает порозовевшим носом и считывает красоту фьордов, вдыхая как можно глубже прохладного воздуха.       — Как ты вообще нашел это место? — она прямо посмотрела на Эда. Вишневые губы растянулись в улыбке.       — Мы здесь часто с родителями были, — Хенсен отвел взгляд, грустно ухмыляясь. — Когда у папы был выходной, мы всегда приезжали на это место. Летом купались, иногда брали лодку. Осенью, когда еще не так холодно, приезжали на пикник.       Он немного помолчал.       — Хорошие были времена…       — Скучаешь по семье? — Эсла кошкой подобралась ближе. Она немного отпила глинтвейна из кружки и склонила голову ему на плечо.       — Да. Всегда скучаю и буду скучать.       — Почему ты не… — Моен нахмурилась, подбирая слова. — Разве нет возможности помириться?       Эджилл отвел взгляд, качая головой. Та карамель, которая ежесекундно возгоралась ранее, остыла. На его лице не было ни намека на злость, только, может отголосок грусти. Эсла видела. И чувствовала, как кости ломаются от ощущения тотального бессилия перед ситуацией.       Они оба остались одни. Единственными людьми друг у друга.       Наверное, поэтому они так держались. Разорви их жизнь окончательно, оба посыплются, ведь не останется ровным счетом ничего.       — Я выбираю путь, из-за которого с семьей придется окончательно распрощаться, — он тяжело посмотрел на Моен. Пташка повела головой, не понимающе хмурясь.       — О чем ты?       — Я хочу расторгнуть брачный контракт с Амелией. Это будет очень тяжело осуществить, потому что там речь не только о деньгах. Это доля бизнеса, и… — Эджилл нахмурился. — Из-за меня многое потеряют.       Эсла молчала.       Она попыталась сформулировать мысль, но ничего, кроме жалкого писка собственного же сердца не услышала. Ничего. Моен водила взглядом по беспечному лицу Эда и прекрасно считывала, что та напущенная безмятежность — не более, чем проявление отчаяния. Безысходности. Чего-то такого сложного, что Эсла не поняла бы даже с условием тщательного разжевывания.       — Эджилл, — Моен болезненно моргнула, — я… не уверена, что это разумное решение, — ее голос был слабым.       — Моен, это единственно верное решение. Если я этого не сделаю, мне придется жениться на Амелии. И… — он откашлялся, больше от нервов, чем от пересохшей глотки. — Я не готов снова потерять тебя.       — Но… Амелия — это же не так плохо, да? — Эсла дрожащие улыбнулась, прижимая коленки к груди. Внутри что-то надламывалось. — В конце-концов, вы ладите. А мы с тобой постоянно ссоримся, даже когда все хорошо.       — Что ты несешь, Моен? — Хенсен скривился. — Я… это даже не сопоставить. Мы ругаемся, потому что любим друг друга, а с Амелией у нас все нормально, потому что нам тупо насрать. Это… блять, это такие разные вещи, что я даже сравнить их не могу.       Эсла уязвленно моргнула. Она чуть сжалась, втягивая шею в плечи, и снова отвела взгляд.       Дилемма, опять эта гребенная дилемма: дать разрушить их отношения или отношения в семье. Это тупиковая ситуация. Здесь даже спорить бессмысленно: не тот момент, когда стоит искать подводные камни.       Моен чувствовала, как сказка испаряется. Она провела потрясающую неделю рядом с человеком, которого по-настоящему хотела. О ком думала долгое время. О ком мечтала, хоть и зарекалась этого не делать. И каждый час из этих отбитых семи дней был настолько исцеляющим, что все вскрытые раны тут же затянулись, покрылись тонкой корочкой,       которая оказалась сорвана реалиями.       Она понимала, что когда-нибудь вспомнит о происходящем. О настоящем положении дел, когда их отношения — всего лишь песчинка по сравнению с теми проблемами, которые вихрем поднимаются за крупинкой счастья. Эсла знала, что когда-нибудь придет этот момент, просто… она не ждала, что именно так. Именно сейчас, когда внутри грелось что-то удивительное своей теплотой. Когда единственное, чего хотелось — это обнимать Эджилла, целовать без остановки и отдавать все, что только есть за душой.       Перед смертью люди пытаются успеть как можно больше. Может, обжигающая вспышка любви была именно об этом.       Эсла сморгнула подступившие слезы, не в силах смотреть на Хенсена. Почему-то ей казалось совершенно неправильным добавлять груза к переполненной корзине. Ему нелегко. Он пытается бороться, хотя и понимает, что тень — не лучший напарник для спарринга. Моен не стоит показывать отчаяние. Тем более, ей так искусно удавалось его скрывать все семь дней.       — Моен, — Эджилл перехватил острый подбородок, вынуждая смотреть себе в глаза. Ему отчаянно хотелось курить, — я всегда буду бороться за тебя.       Она покачала головой, накрывая его руку своей. Улыбка вышла дрожащей и крайне неубедительной.       — Я уеду в Англию, мы будем переписываться. Созваниваться, обмениваться письмами, чтобы было ощущение, что мы рядом. В конце года я скажу отцу, что выбрал тебя. Я буду готовить его все это время, чтобы он… не знаю, согласился перезаключить контракт на Магнуса, — глаза у Эджилла блестели. — Я сделаю все, чтобы сохранить тебя.       Эсла кивнула, сдерживая слезы. Она поджала губы, изображая подобие улыбки, и прикрыла горящие глаза.       Он сделает все, чтобы сохранить ее.       И она сделает ровно то же, чтобы сохранить его. Чего бы то ни стоило.