Find you

      Осень медленно вступает в свои права: погода невыносимо портится. Дождь не перестаёт уже почти целую неделю, небо радует жителей Хогвартса свинцовыми тучами, ветер раздражающе воет в самых маленьких трещинах кладки, не пропускающих холода, но прекрасно передающих звук. Школьники раньше времени принимаются кутаться в тёплые мантии и стараются не гулять без особой нужды по коридорам Замка, отопленным далеко не так же хорошо, как кабинеты и комнаты гостиных.       Гарри много времени проводит вне подземелья. В Хогвартсе больше восьми этажей, а строение сложнее любого лабиринта, к тому же, наполненный волшебством, замок может показать тебе новые кабинеты или переходы в совершенно неожиданных местах. Так, почти три года назад Эванс нашел для себя «лабораторию».       Четвёртый этаж на удивление всегда был, можно сказать, «малообитаемым»: казалось, будто тут великие Основатели не оставили ни одной комнаты, ни одного учебного зала, если речь шла о его Восточном крыле. Целое огромное крыло, окна которого можно было рассмотреть с улицы, не имели абсолютно никаких дверей – только голые каменные стены. Эта особенность ещё на первом курсе привлекла внимание Гарри, уже несколько раз встретившегося с разными причудами волшебной школы. Несмотря на уверения профессоров, книг и даже мистера Филча в том, что Восточное Крыло четвертого этажа просто магическая обманка, и кабинетов в нём нет, он не хотел в это так легко верить и сдаваться.       «Тайна четвёртого этажа» была любимым развлечением любого первокурсника. Дети стайками приходили сюда в самое неожиданное время, надеясь подловить двери или выследить кого-то, кто знает их тайну, но коридор всё ещё оставался для них пустынным и чужим. К середине года интерес к «тайне» остывал, дети смирялись с мыслями о простой уловке, и разве что самые упёртые продолжали проводить исследования. До второго курса не дотягивал никто, разочаровавшись в самой идее поиска.       Гарри не разочаровался и не сдался. А история с Лонгботтомом во время первого и последнего занятия в Дуэльном клубе натолкнула Эванса на новую идею поисков. Конечно, сразу после того, как он понял, что не сходит с ума, слыша пугающие голоса из стен, и что Невилл, кажется, обладает тем же магическим талантом, что и он сам – умением разговаривать со змеями. Интерес к голосу из стен у него тут же пропал (Гарри знал только одну змею, чей взгляд мог бы заставить человека или мага окаменеть), но зато надежда найти ещё тайны Хогвартса загорелась с новой силой.       Судя по всему, на четвертом этаже располагались и располагаются какие-то личные кабинеты Основателей, потому что с помощью парселтанга открылась лишь одна дверь, всего которых, по расчету мальчика, в коридоре как раз могло быть четыре. Тайны остальных трёх дверей всё ещё были под секретом, но Эванс не оставлял надежды их разгадать.       «Кабинет Салазара Слизерина» (или чем бы это место ни было) оказался хорошо экранированной и обустроенной лабораторией, к удивлению и восхищению Гарри, не только зельеварческой. Господин Салазар обладал, кроме воспетого во всех исторических трактатах, таланта к созданию снадобий, ещё и одаренностью в кузнечестве. В этом месте Эванс нашёл несколько отдельных кусков лат и шлемов, которые походили на те, что стояли в нишах по всему замку. Судя по всему, Слизерин отвечал за создание магических защитников для школы и делал это так, как умел и считал нужным. Книг, конечно, тут не осталось (вполне возможно, что Гарри был не первым студентом, который додумался до этой уловки с змеиным языком), но лаборатория была вполне рабочей, и нередко Эванс проводил здесь часы, занимаясь приготовлением зелий. Не столько из реальной надобности, сколько из интереса исследователя.       Вот и сейчас погода предоставляла ему все возможности для того, чтобы сбегать в своё очередное тайное местечко в замке, не будучи вынужденным прятаться от пока ещё переполненных энтузиазмом детишек-первокурсников.       Никто не хотел выходить в холодные коридоры замка, а значит, давал юноше все шансы остаться незамеченным в его прогулке.       Закутавшись в обычную ученическую мантию, натянутую поверх старого, слегка истершегося свитера Дадли, который Гарри надел поверх одной из уже коротковатых ему рубашек (перед другими показываться в таких было бы стыдно, но выбрасывать крепкие вещи было бы расточительством), парень неспешно поднимался по лестнице. Холодно не было совсем – Эванс был достаточно искусен, чтобы кроме нескольких слоев одежды наложить на себя простейшие согревающие чары – поэтому можно было в который раз насладиться красотой замка, полного океанического, невозмутимого спокойствия. Чужие голоса не вздымали в замке магию, своим присутствием заставляя работать древние рунические цепи, предназначенные для обогревания коридоров и зажжения факелов, и потому Хогвартс в этот вечер стоял в полумраке и тишине, разбиваемой лишь звуками грозы с улицы.       Восточное крыло было гораздо теплее и светлее, чем остальные места в замке – мало кто мог бы заметить такую деталь, но Гарри, приучившийся чувствовать (так говорила Луна, замечая, что и сама умеет это делать), ощущал на языке странный привкус... дома.       Он совсем не помнил места, где целый год прожил с мамой до тех пор, пока она не погибла, а он не стал «довеском» в семье Дурслей, но ему казалось, что коридор ощущался на запах и вкус на кончике языка точь-в-точь как это несохранившееся в памяти место. Пахло отчего-то яблочным пирогом и имбирным пряным чаем, а ещё мятной прохладной свежестью, которая бывает только от пучков засушенного растения, и, совсем немного, горящими углями прямиком из волшебного камина.       Эти ощущения и заставляли его не бросать свои попытки разгадать «тайну четвертого этажа». В конце концов, мятную прохладу он нашёл – так пахла лаборатория Слизерина, будто бы скрывая за собой любой запах готовящихся зелий.       Мягко погладив стену в коридоре, Эванс полной грудью вдохнул этот запах, приносящий ощущение легкой грусти и боли в груди. Эти запахи вызывали в нём чувства, и чувства эти связаны были с воспоминаниями, которые не сохранились в его памяти. Это беспамятство приносило боль, а ещё жалящее сильнее, чем обычно, чувство одиночества будто поднимало свою голову и принималось грызть что-то внутри юного волшебника, лишая его всякого покоя.       После таких вечеров Гарри было просто необходимо увидеться с Луной. Просто потому что иначе переживать такие чувства он не умел – душить в себе их было неправильно.       Ощущения грусти и тяжести одиночества напоминали ему о том, что он всё-таки человек, у которого бывают и радости, которому есть ради чего существовать – хотя бы ради новых знаний и Луны Лавгуд, единственного во всем мире (и волшебном, и нет) друга. Это было приятно – после печали ощутить привычное плечо рядом, услышать привычный безмятежный голос Луны, убаюкивающий своим неспешным движением.       К тому же, Луна иногда пела для него самые добрые колыбельные, в ответ на все сказки, которые он выдумывал для неё, и в ответ на все вещи, которые у неё крали её соседи по комнате и которые он умел находить с особой ловкостью.       Вот, кстати, на подоконнике её зимний ботинок. Быстро махнув палочкой – заклинание приклеивания было очевидным ходом «шутников» и Эванс легко разгадывал такие уловки – он поднял ботинок и спрятал его в свою сумку.       Вот и повод прийти сегодня в гостиную Рейвенкло, к Луне.       – Какая неожиданная встреча, мистер Эванс, – насмешливо прошелестел голос за спиной юноши, заставляя его вмиг напрячься и замереть. – Я прямо-таки начинаю подозревать Магию в том, что она сводит нас с вами при самых странных обстоятельствах.       – И вам добрый вечер, профессор Хэмилтон, – старательно разыгрывая дружелюбие, всё же несколько ядовито отозвался слизеринец. Преподаватель давно показал себя как человек, который довольно легко прощал всякого рода фамильярности и не терпел особенного отношения к себе.       Хотя, конечно, такое отношение нужно было заслужить. Уизли, попытавшийся сострить в ответ на слова Хэмилтона, был наказан почти тремя неделями отработок. Выбор мужчины мог оказываться совершенно неожиданным, поэтому, ко всеобщему удивлению, Малфой тоже оказался «персоной нон-грата» в списке «любимчиков» учителя ЗОТИ.       За что позволение острить заслужил сам Гарри, он не знал. Отношения с Томом были довольно натянутыми с той самой встречи на опушке Запретного леса, но при всём этом слизеринцу прощались даже шпильки, проходящие по самой грани, отделяющей добрую шутку от оскорбления.       Как сейчас. Почему Хэмилтон всё ещё не снял с него несколько сотен баллов за такое, оставалось тайной. На самом деле, Гарри был рад этому обстоятельству. Ещё никогда острить и общаться с людьми не было для него так интересно – Том буквально зажигал в нём азарт одной фразой, вроде вот этой, сегодняшней.       Возможно, намеренно. Наплевать, впрочем. Пока это весело, это не может быть плохо.       – С нашей встречей этот вечер стал для меня определенно добрее, – хмыкнул в сторону Том, и склонил голову к плечу. – Прогуливаетесь, мистер Эванс? Или вы не оставили надежд разгадать детскую загадку об этом чудесном коридоре?       Впервые приходилось закусывать язык, чтобы не сказать лишнего. Такого с Эвансом, в большинстве случаев идеально держащим себя в руках, не бывало.       – Коридор – никакая не тайна, – щуря глаза, отозвался парень. – Три стены, ни одной двери – какие уж тут тайны, не думаете?       – Не думаю, – просто пожал плечами мужчина, и коснулся пальцами стены точно в том месте, где появлялась ручка от «лаборатории». – Хогвартс – волшебный замок, и количество спрятанных в нем секретов неисчислимо. К ним нужно просто подобрать правильный ключ.       – К этому у меня, к сожалению, ключа нет, – пробормотал Гарри смущенно, ощущая странную дрожь от происходящего.       Могло ли быть так, что профессор Хэмилтон тоже может разговаривать со змеями и знает об этом месте? В книгах написано, что парселтанг – крайне редкая способность среди магов Англии. В Индии, если верить книгам, их очень много, и на основе этого языка даже создан целый раздел магии, подвластной лишь Говорящим.       Когда-нибудь, когда у Гарри появится такая возможность, он обязательно поедет в Индию и научится этой парселмагии – так он обещал себе.       – Да, это грустно, – согласился с ним мужчина. – А я, между прочим, искал вас, мистер Эванс.       Гарри удивлённо обернулся на профессора, непонимающе вскинув брови. Странно было слышать такое, в самом деле. Слизеринец ничего не говорил, лишь продолжал молча ожидать продолжения, не решаясь задавать глупых по своей сути вопросов, вроде: «Меня?» или «Зачем?».       Хэмилтон окидывал его взглядом и улыбался странно: по коже у парня пробежали мурашки, а тело напряглось само собой так сильно, что и без того ровная спина заболела от того, что мышцы свело. Так происходило почти всегда, когда Том кидал на Гарри взгляды, подобные этому – лукавые, задумчивые... заинтересованные.       Он совсем не привык получать подобное внимание. Никто и никогда не интересовался им в принципе (кроме Луны, и, возможно, профессора Снейпа), и уж тем более не интересовался так. Как именно описать это «так», Эванс не знал – просто было в этом интересе что-то особенное, глубокое... немного даже пугающее.       Смотря на такой интерес, Гарри ощущал жестокую несовместимость образа профессора Хэмилтона, эдакого «старшего брата» для студентов, с этим взглядом, отблескивающим кармином в неверном свете факелов.       – Услышав вашу просьбу к профессору Снейпу, я задумался о том, как я мог бы вам помочь, – без обиняков начал мужчина, смотря на юношу. – Я в своё время тоже... относился к категории малоимущих студентов, и, так же как и вы, подрабатывал у преподавателей. Хотя, в моё время мне вполне хватало помощи профессору Слагхорну в лаборатории...       Насмешка это была или реальное сетование – Гарри так и не понял. Весь его мозг был занят сложным расчетом, который несколько выбивал его из колеи.       Хэмилтон сказал, что последним прибегающим к подобной уловке в правилах школы был Северус Снейп. Это означало, что Том Хэмилтон был однозначно старше профессора Зельеварения, да ещё и на столько лет, сколько было нужно, чтобы иметь возможность тоже подрабатывать у тогдашнего профессора Зельеварения.       Теперь самые невинные предположения о возрасте профессора были на отметке «около сорока пяти». И, хотя маги старели значительно медленнее, чем неволшебники, стоило ли говорить, что профессор выглядел ровесником Билла Уизли, старшего из их многочисленного семейства?       Дёрнув головой, Эванс вернул себе самообладание и обратился к преподавателю, задумчиво рассматривая его лицо (можно ли было называть его «моложавым», если оно выглядело вполовину младше реального возраста мага?):       – Насколько я знаю, просить помощи студент может только у деканов?       – Само собой, – с хитрой улыбкой кивнул Хэмилтон и проговорил, как бы намекая на невозможность Эванса отказаться: – но декан может подыскать любую посильную и безопасную для вас, вашей магии и вашего Рода работу. В том числе и позволить любому другому преподавателю назначать для вас задания.       – И вы выклянчили меня у профессора Снейпа? – неверяще фыркнув, поинтересовался Гарри.       – Ну, признаю, слово «выклянчить» не приходило в мою голову, но, мне пришлось кое-что пообещать ему за разрешение помочь вам с заработком.       Ой-ёй. Вот тебе, Гарри, и шуточки. Вот тебе, Эванс, и остроты.       – И... что же я должен буду делать? – неловко спросил парень, зачёсывая волосы на затылке в совершенно дурацком и неловком жесте.       – О, ничего сложного, – отмахнулся мужчина, весело фыркнув. – Помогать мне с некоторыми моими исследованиями, и всего-то. У меня не всегда хватает времени на повторный просмотр уже изученной мной литературы... мне нужен человек, который может систематизировано работать с моей литературой и составлять каталоги. Судя по твоим конспектам и ежедневнику, ты на этом специализируешься.       И тонкий, хитрый взгляд. Зря, по всей видимости, Гарри сел за первую парту – Хэмилтон мог ведь высмотреть и что-то более важное, чем бесконечные списки книг (которые сами по себе представляли для Гарри опасность, ведь далеко не вся литература из его списков находилась в общедоступных секциях Библиотеки). Стоило задуматься о лучшей защите такой вещи, как ежедневник, раньше – это был серьезный промах со стороны слизеринца.       Но, во всяком случае, этот промах, кажется, подарит ему интересную (в кои-то веки, не в обиду добрым Флитвику и Стебль будет сказано) работу.       Увидев некоторую напряженность в ожидании преподавателя, Гарри слегка заторможено кивнул.       – Да, на это я способен...       – Не нужно скромности, – слегка насмешливо поддел профессор, кладя руку ему на плечо. – Я заметил только общую картину, но судя по всему, структуризация данных – это твой конёк.       – Это не так уж сложно, – смущенно отозвался мальчик, следуя за преподавателем в Большой Зал (подходило время ужина, хотя Гарри этого даже не заметил). – В моей маггловской школе я увидел структуризацию источников в одной из книг, и, разобравшись в этом, понял, что подобная система проста и удобна для использования. К тому же, можно сокращать названия, и даже делать свои собственные условные знаки, чтобы обозначать определенные моменты...       Том слегка улыбнулся, и вставил свою фразу, подталкивая парня к дальнейшему разговору. Эванс казался довольно милым с розоватыми от смущения щеками, рассказывающий такие никому не интересные глупости, вроде списков литературы, которые при оформлении злили каждого человека на свете (кроме Гарри, судя по всему). Пускай разговор Том хотел бы вести вовсе не об этом, он был доволен и подобным подвижкам в общении с нелюдимым мальчишкой.       Стоило сначала расположить его к себе – всё же из-за его резкости их отношения все еще оставались напряженными. Гарри был умён и внимателен, и поэтому составлял свое мнение о ком-то тщательнейшим образом, не мечась от любви к ненависти, подобно Уизли. А Тому, крайне заинтересованному в умном, способном и крайне одаренном мальчишке, было просто невыгодно иметь с ним плохие отношения.       Гарри Эванс не был простым мальчиком – каким угодно, видит Мерлин, но не простым, – и вполне подходил Тому для его планов. Спокойный, не по годам серьёзный и собранный, слизеринец имел все задатки для того, чтобы стать «нужным» человеком. Возможностей у него, правда, было немного, но Тома в семидесятых не зря в высших кругах звали меценатом.       В семидесятых одним из ярчайших примеров стал Снейп, самый молодой мастер Зельеварения в этом веке, а в девяностых, это, судя по всему, будет Гарри Эванс. Что может вырасти из этого мальчика ещё совсем не ясно, но материал, определенно, многообещающий.       Единственный алмаз среди всех этих ленивых, неспособных детей (среди которых, к разочарованию Тома, оказались и дети его ближайших соратников) был совсем не огранён и даже не осознаёт того, насколько он на самом деле ценен. Что же, у Тома есть время, чтобы показать юному Гарри всё то, чего он ещё не замечает.       Тому лишь стоит начать обрабатывать этот драгоценный камень, и он станет идеальным завершением его тонкой и долгой работы.       Он и не надеялся, что сможет найти подобного человека здесь, прямо под носом у Дамблдора.       – Что ж, Гарри, – у самых дверей в Большой Зал улыбнулся Хэмилтон, отпуская плечо парня из своей ненавязчивой хватки. – Пообещайте мне, что придёте завтра после ужина в кабинет ЗОТИ, чтобы я мог ввести вас в суть дела и дать вам первые книги.       – Хорошо, профессор, – покладисто отозвался Эванс, неловко сжимая одной рукой другую. Видимо, он только понял, что всё это время они не прерывали довольно близкого контакта. – До свидания.       – До встречи, Гарри.