Find you

      Библиотека умиротворяет. Всё в ней как-то ровно, невыносимо на своих местах, что против воли останавливаешься, делаешь передышку от скорости обычной жизни. Голос опускается на пару тонов ниже непроизвольно; правила библиотеки говорят, что это нужно, лишь бы не мешать другим студентам, сидящим за рядами столов в читальном зале, но на самом деле тебя охватывает почти благоговейный восторг, и ты замолкаешь сам собой. Даже пыль, подсвеченная лучами-ресницами солнца, кажется будто бы на своем месте, заполняя воздух в вышине потолков обители знаний.       В библиотеке всё всегда одно и то же: стопки книг на столах, которые давно облюбованы трудолюбивейшими из студентов – мадам Пинс не убирает с них справочников, уважая работу людей, что ценят таящиеся в книгах знания; всё тот же шепот страниц, перелистываемых студентами; тугая копна кудрей Грейнджер, исчезнувшая за поворотом – подобное постоянство успокаивает.       И, конечно, среди этого убаюкивающего, вечного спокойствия Эванс. Слизеринец задумчиво листает один из учебников, поглаживая пальцами одну из пожелтевших от времени, но всё ещё крепких страниц, и слегка улыбается. Библиотека с детства для него место совершенно особенное, что-то, что он ещё младшеклассником мог назвать «своим». Не в плане принадлежности (хотя обладать собственной библиотекой звучит невероятно приятно, до мелких мурашек на коже), но в плане ощущения себя на своем месте.       Сначала это было убежищем. Просто однажды спрятаться от Дадли с его шайкой прихлебателей удалось лишь в общественной библиотеке Литтл-Уингинга, большом, старом и крайне неприветливом снаружи здании. Библиотека была по наполнению больше научной, а для детских книг имелась школьная – поэтому кузен со своими дружками бы просто не додумались бы искать его там, а даже если бы и додумались, вряд ли бы набрались смелости зайти в само здание. Смотритель, похоже, либо слишком скучал в одиночестве старых сводов, куда забирались разве что заблудшие редкие студенты, вынужденные на уикенде у родителей дописывать свои работы, либо просто пожалел ребенка, загнанно дышащего прямо у его дверей, потому что Гарри было позволено сидеть в читальном зале.       Так маленький Эванс стал завсегдатаем первой большой библиотеки в своей жизни (школьный читальный зал был полон сказок и всяких дурацких раскрасок, которые были совсем неинтересны мальчику). Первое время он только тихонько сидел за одним из столов, выполняя своё домашнее задание: домой спешить было ни к чему, потому что была велика вероятность наткнуться на кузена, праздно прогуливающегося с товарищами после уроков, а в чулане у Гарри не было стола, чтобы выполнять свои задания. Потом, набравшись немного смелости, он принялся изучать окружающие его книги. Хватая одну, он по подсказке смотрителя брал ещё три – чтобы найти там объяснения для непонятных слов из той, что приглянулась ему первой.       Книги маленькой библиотеки стали первыми учителями для юного Эванса. Они научили его отстраненно смотреть на мир, будто бы вся происходящая с ним ситуация – лишь ещё одна глава интересного приключенческого романа, написанного пером умелого автора. Они стали первыми ступеньками на долгом пути изучения психологии, манипулирования, логики и многих-многих других дисциплин, которые были совсем не под стать пятикласснику.       Своё выпускное сочинение, в котором нужно было рассказать о герое или примере для подражания, он наполнил первыми ссылками и цитатами – работник библиотеки объяснил простейшие правила их оформления, а Гарри использовал это для своего первого эссе, которым он мог бы гордиться. Пока все одноклассники описывали родителей или героев мультиков и комиксов, Гарри, у которого не было ни первого, ни возможности познакомиться со вторым, писал о графе Монте-Кристо. Хитрый, умный и находчивый моряк Эдмон казался ему настоящим героем, восхитительным примером для подражания.       Учительница никак не могла поверить, что такое сочинение мог написать кто-то, вроде Гарри, потому поставила за него «неуд», заявив, что Эванс, верно, украл его откуда-то. К тому времени мальчик уже давно привык, что из-за его внешнего вида, из-за рассказов тетки и из-за нескольких «неординарных случаев» (тогда, когда Гарри ещё не знал, что такое магия), его принято считать странным, не заслуживающим доверия...       Ему только хотелось узнать, откуда он мог бы украсть такое сочинение?..       С магической общественной библиотекой Гарри познакомился на втором курсе, или, вернее сказать, летом перед третьим. Кривая, сделанная чужой рукой запись в учебнике Тома Реддла по Чарам, была загадочным адресом, но на первой попавшейся свободной станице – отделяющей разделы книги друг от друга – она была аккуратно переписана хозяином учебника с лаконичной отметкой «посетить обязательно». Ещё до каникул слизеринец всё же смог узнать, что скрывается за загадочным названием улицы и номером дома.       Библиотека была нужна Гарри не только затем, чтобы изучать подшивки газет, хотя и это было необычайно полезное её свойство, которое не раз и не два спасало юношу от неловких ситуаций в окружении одногруппников, всё лето проводящих в магическом мире. Он мог посещать читальный зал всего раз в году – в день, когда выбирался за учебными принадлежностями. Ожидать дядю, который в первые несколько лет ещё соизволял подвозить племянника до Лондона, нужно было весь день (потому что заканчивал он поздно, а кроме него никто не мог бы отвести школьника обратно в Литтл-Уингинг), поэтому мальчик предпочитал проводить его с пользой. Подыскивая ответы на вопросы, которые появлялись у него по ходу учебы и на которые нельзя было найти ответы в школьной библиотеке; собирая дополнительные ссылки на исследования для эссе или подтверждая (или, наоборот, опровергая) тезисы, которые он выдвигал сам, занимаясь выполнением заданий на лето. Со скрупулёзностью архивариуса слизеринец составлял свои длинные списки библиографии, которые были тем больше, что удваивались в его дневнике, с пометками о вопросах и интересующих темах.       Кроме очевидной помощи с домашним заданием, Гарри также находил невероятно интересным изучение того, о чём в Хогвартсе никто не говорил.       В школе учили столь малому! Мало того, иногда казалось, что про остальные разделы магии людям было как бы неловко разговаривать: за всю школьную жизнь Эванс ни разу не слышал ни об одном заклинателе змей (и других заклинателях волшебных животных!), ни о «настоящих ведьмах» умеющих управлять погодой и создавать зелья только на основе трав, ни об охотниках за головами, призванных отлавливать всякую нечисть (что было довольно иронично – основной костяк работников этой профессии всегда составляли те, кто сейчас Министерством Магии отнесен к промежуточному разделу между «тварями» и «существами» – всевозможные оборотни, вампиры, иногда даже кентавры и русалки)... Гарри мог бы перечислять профессии часами, но школа, по какой-то совершенно нелепой причине, была сосредоточена исключительно на «классических» магических дисциплинах, что значительно уменьшало круг выбора будущей профессии. После Хогвартса невозможно было стать магическим архитектором – о такой специальности студенты даже не могли узнать, что уж говорить об изучении азов пространственной магии, как необходимейшего знания в этой профессии?       Система образования в магическом мире вообще была более чем странной, но Эванс предпочитал убрать мысли об этом в дальний ящик – его желания, выборки книг и усидчивости хватит, чтобы в сроки освоить знания, необходимые для дальнейшего изучения профессии, которую могут предоставить английские Гильдии и университеты... Пока что он даже не определился со специализацией, поэтому решительно собирался сдавать СОВы по всем выбранным предметам – их было десять, потому что выбирать Прорицания, не имея к ним никакой склонности, было глупо, а Маггловедение казалось Эвансу пустой тратой времени, как для человека, изучающего физику и химию в рамках летней школы в маггловском мире.       Несмотря на все свои странности, Хогвартс все равно казался Эвансу лучшим местом на земле. Он был его домом, пускай и нелепым, в какой-то мере дурацким, но совершенно особенным и волшебным. Это он отлично уяснил за прошлый год, наблюдая за студентами из других стран.       Хогвартс никогда не ограничивал студентов, давал им полный простор знаний – недаром именно в английской школе Магии была самая большая библиотека среди всех школ мира! Тут можно было изучить столь огромный спектр вопросов, что за пять лет Гарри едва ли осилил пятую часть всего того сокровища, что хранилось в этих стенах – а сколько ещё было скрыто?       К сожалению, слишком малый процент студентов понимали всю прелесть этого места. Кто-то вроде Грейнджер строго ограничивался рекомендованной литературой, или, в крайнем случае, лишь справочниками по существующим предметам. А сколько информации о связях ингредиентов можно было получить из самых простых учебников по Алхимии, которая раньше не являлась лишь «продвинутым Зельеварением», а существовала как отдельный предмет, вводимый с третьего курса... и таких деталей, хитростей и маленьких уловок было очень много для каждого предмета. Про многие из них хорошо знали все чистокровные, вроде Малфоя, который всегда с усмешкой превосходства поглядывал на Грейнджер, усевшуюся за справочник по Зельеварению (между тем их оценки были на одном уровне, что явно кое о чём говорило).       Эванс как раз устроился на своем привычном месте. Несмотря на то, что библиотека была общей, и сидеть можно было где угодно, как и в любом месте, здесь были завсегдатаи, которые уже давно облюбовали комфортные для себя места в зале, чтобы учиться без помех. Именно с таких мест мадам Пинс никогда не убирала свитки и книги, оставляя всё на заботу книголюбов. Гарри свой угол обустроил в одной из самых неуютных частей библиотеки – в углу, рядом с которым находились двери в Запретную секцию. Одной атмосферой она отгоняла от себя всех праздных гуляк, потому что выглядела так же неуютно, как выжженная поляна посреди светлого волшебного леса. Тут было даже, казалось, прохладнее и темнее, чем в остальных частях библиотеки, но вот накинуть на своё место обогревающее заклинание и создать парочку блуждающих огней Эванс мог с легкостью, а создать такую неуютную, прогоняющую людей атмосферу в другом месте – нет.       Слизеринец слишком ценил свое уединение, а потому с удовольствием устраивался в казалось бы неприветливом углу и с большим интересом изучал нужные ему фолианты. Было спокойно, тут его не стал бы искать и Малфой, слишком занятый в конкретный момент отработкой у Хэмилтона. Уизли отсутствовал по той же причине, а это обещало как минимум спокойный вечер в компании интересных книг. О большем и мечтать не хотелось.       После безобразной ссоры с профессором Гарри будто бы даже стало легче. Он очень редко позволял себе выпускать пар, показывать эмоции или вообще вести себя как «подросток». Почему-то именно профессор ЗОТИ выводил его из себя настолько сильно, что парень буквально был готов взорваться от переполняющих его эмоций.       Теперь он чувствовал себя даже расслабленно, потому что не было больше никаких эмоций, которые бы давили на него изнутри, требуя свободы – всю свою злость он излил на того, кто всё же довел его, и теперь ощущал себя полностью свободным, легким и довольным. Даже стыдно за эту глупую сцену не было – настолько давно и до дрожи хотелось высказать подобное именно Хэмилтону.       Поэтому Гарри лишь с удовольствием усмехался и листал учебник по всё той же Трансфигурации, изучая метрические расчеты по анимагии. Заниматься этим разделом магии Эванс пока не видел смысла, но вот заранее рассчитать свою звериную ипостась было бы разумно. Расчеты описывались довольно замысловатым образом, совершенно неэргономичным, но зато забавным. Гарри, привыкший применять ещё и толику знаний из маггловского мира, рассматривая трехэтажную формулу, как раз был готов перенести её на бумагу и заняться сокращением. После изучения казалось, что её можно сжать до гораздо более удобной в вычислительном плане задачки.       Именно в этот момент, нарушая все его планы на вечер, и, возможно, ночь (смотря насколько интересным покажется вычисление, и получится ли уменьшить формулу) к нему подобралась однокурсница.       У Эванса из друзей была только Луна, а остальные студенты в основном обходили Гарри стороной, считая его если не неприятным, то точно странным. В разговорах слизеринец тоже не был особенно обходителен и общался с людьми так, как считал нужным, из-за чего некоторые ощущали себя униженными, даже если Эванс не говорил ничего грубого (а уж когда он начинал...). Но всё же на курсе существовал один человек, который настойчиво искал если не дружбы Эванса, то хотя бы его внимания.       – Привет, – неловко обнимая себя рукой и в нелепом жесте склонив голову так низко, что лицо оказалось полностью закрыто, сказала Мораг.       Мораг МакДугал была одногодкой Гарри с Когтеврана, и почему-то всегда уделяла ему свое внимание. Начиная с третьего курса, она всегда здоровалась с ним в коридорах, и, ладно, это было странно. Гарри интереса девушки не понимал, но, оставаясь джентльменом, всегда поддерживал её приветствие и вёл себя максимально корректно.       Даже сейчас, когда ему меньше всего хотелось кого-нибудь видеть. Он выдавил из себя дружелюбную улыбку (уши Мораг при этом покраснели, став заметными за тёмной копной каштановых волос) и поприветствовал когтевранку в ответ:       – Добрый вечер, Мораг.       Он не хотел ни с кем разговаривать, но Мораг всё ещё стояла рядом с ним, неловко переминаясь с ноги на ногу, и явно не могла заставить себя начать беседу. Она закусывала губу, кидала на него взгляды из-под топорщащейся пушистой челки и вся выглядела так, будто испытывала какую-то муку от того, что вынуждена находиться здесь и сейчас. Она выглядела так странно и непонятно, что Эванс, несмотря на всё нежелание общаться, всё же осторожно обронил:       – Тебе что-то нужно?       – Да! – слишком громко, видимо от облегчения, отозвалась МакДугал, и тут же снова покраснела, сравнявшись по цвету с цветом Гриффиндора – только золотистые глаза продолжали сверлить слизеринца странным взглядом, вообще не отрываясь. Немного отдышавшись и кашлянув, девушка продолжила: – Я не совсем поняла последнюю тему по... по... Трансфигурации... а профессор МакГонагалл хвалила тебя в тот раз, вот я и подумала...       – Прости, пожалуйста, но из меня плохой учитель, – нахмурившись отозвался Эванс, едва заметно сжимая в руках книгу.       – Это ничего, правда! Я на лету схватываю...– тут же в ответ залепетала девушка, снова прикусывая губу. – Мне бы просто основной принцип понять...       – Попроси Грейнджер, она никогда не откажет в помощи, – снова попытался отговорить девушку абсолютно растерянный Гарри. – Поверь, если я говорю, что я плохой учитель, к этому стоит прислушаться.       – Не волнуйся...– несмотря на то, что в глазах у Мораг стояли слезы, она продолжала настаивать. – Я стесняюсь подходить к Гермионе... я едва набралась смелости тебя попросить... пожалуйста...       Гарри не мог отказать. Не потому, что был слаб, и не потому, что был в достаточной степени воспитан, но потому что прекрасно понимал красную, почти плачущую Мораг МакДугал как никто другой. Признаваться в собственных слабостях, а тем более просить помощи всегда было для него тяжело... Он понимал её.       – Ладно. Только, пожалуйста, не обижайся в случае чего. Я предупреждал тебя, помнишь? Из меня отвратительный учитель...       Девушка несмело улыбнулась и вытерла рукавом свитера слезы с уголков глаз.       – Я думаю, ты как и всегда преуменьшаешь свои таланты, – несмело отозвалась она и сжала руки за спиной, нервно перекатываясь с пятки на носок, пока Эванс закрывал свои книги, пометив их магическими закладками.       

***

      Гарри не преуменьшал.       – Руку ровнее! Руку, а не запястье, МакДугал! Ты вообще говоришь на английском, я сказал – ров-не-е, а не выше!       Девушка, кусая губы, пыталась выполнить все требуемые слизеринцем манипуляции, но Гарри то и дело находил в её позе, движении руки и даже произношении ошибки, уже больше получаса занимаясь только тем, что беспрестанно критиковал всё, что она делает. Мораг была на грани истерики, но продолжала держаться.       Эванс закипал.       – Движение должно быть хлёстким, а не резким! – воскликнул он, хватая девушку за руку. – Ты за пять лет учебы вообще в который раз палочку в руках держишь? Давай, заново!       – Я устала, Гарри, – хрипло (от того, сколько раз ей пришлось произносить заклинание, чтобы это устроило парня) отозвалась когтевранка. – Давай сделаем перерыв, пожалуйста!       – Мы только отдыхали полчаса назад, – строго отозвался юноша. – Именно оттого, что тебе не хватает усидчивости, ты и не можешь осилить это заклинание. Продолжаем.       – Хватит! Хватит! – тут же в ответ закричала девушка, хватая себя руками за волосы. – Почему ты такой злой и грубый?! Ты хуже Снейпа!       – Профессора Снейпа, Мораг, – почти ласково отозвался Гарри, бедром опершись о стол и положив рядом с собой палочку, до того крепко сжатую в пальцах. – Я не грубый, я требовательный. Ты сама попросила научить тебя – я стараюсь, как могу.       – Ты ведешь себя ужасно! Ты слишком много требуешь! Я не отличница, у меня не получается всё так, как ты хочешь!       – Именно поэтому мы уже полчаса тренируем произношение, позу и движение палочкой, – саркастично усмехнувшись, отозвался парень. – Большие успехи даются большим трудом, ты в курсе вообще?       – Ты же отличник, – тут же заворчала девушка, смотря на слизеринца обиженно. – Тебе легко говорить...       – Ты путаешь причину и следствие, – вмиг похолодев и посуровев, произнес Эванс, привставая с парты. Лицо его, помрачневшее и напряженное, выглядело пугающе. У когтевранки даже не осталось смелости, чтобы противостоять ему – настолько она напряглась лишь от этого выражения. Гарри, подойдя к ней ближе, продолжил всё так же четко и хлёстко, и казалось, будто каждое слово бьёт девочку по лицу, словно пощечина. – Если тебе кажется, что всё дается мне без усилий, то ты глупый ребенок, Мораг МакДугал. Ничего не приходит просто так, и для того, чтобы добиваться успехов, нужно иногда стирать руки до мозолей, а заклинания повторять до тех пор, пока язык во рту не опухнет от усталости. Если ты думаешь, что можно просто взять и сделать что-то, ничего за это не отдав, то ты дура. Если ты не хочешь тренироваться дальше, значит ты ленивая дура. Не удивляйся тому, что у тебя ничего не получается! Ты совершенно не прикладываешь усилий к тому, чтобы тренироваться!       – Я стараюсь! – всхлипывая, закричала Мораг, прикрывая лицо руками.       – Значит, ты стараешься недостаточно! – тут же отрезал Эванс, смотря, как доведенная до слез девушка хватает свою сумку и выбегает из аудитории, которую они заняли, чтобы позаниматься.       Впрочем, в этом не было ничего нового. Ритма тренировок Гарри не выдерживала даже безмятежная Луна, что уж говорить о человеке, вообще с Эвансом не знакомым? Требовательность, строгость и почти жестокость – всё это было тем, что обычно сопровождало слизеринца каждый раз, когда он начинал упражняться в магии. Люди считали, что он несправедлив – но он и так старался смягчиться по максимуму, а к себе был гораздо более требовательным, иногда, подобно домовым эльфам, применяя к себе некоторые... телесные наказания. Когда руки отказывались слушаться, пара ударов линейкой по пальцам дарила им будто бы второе дыхание, и тренировка продолжалась.       У него не было столько времени, чтобы упражняться, как у чистокровных, чьи пальцы и руки тренировали с детства специально для колдовства. Но он не собирался довольствоваться своей посредственной, топорной и «книжной» техникой, потому что даже жесты Уизли выходили более естественными – это было просто оскорблением для Гарри.       Да, вся естественность его жестов не была таковой, и красота движений, появившаяся будто бы от рождения, была тщательно и иногда мучительно натренирована. Любое движение, даже самое простое, вбивалось (иногда в прямом смысле) в мозг, тренировалось до полного автоматизма. Сейчас он, конечно, уже и не задумывался о выполнении движений палочкой, потому что мозг был приучен шевелить руками правильно, но на начальном этапе подобное давалось ему в буквальном смысле с боем.       Эванс не собирался выдавать из себя деревенщину, будто бы влезшего в общество прямо из свинарника. У Гарри были большие планы на будущее, а эти планы были несоотносимы даже с видимостью того, что он «полумаг», как иногда говорили о магглокровных, а в особенности о маггловоспитанных чистокровные.       Статус его крови был неопределён, и слизеринец как никто другой знал, что эта неточность, неоднозначность может послужить ему прекрасную службу как в учебе, так и в поиске рабочего места.       Уже сейчас любое колдовство выходило у него с той же легкостью, что и у Малфоя, который ни на неделю не прекращал своего обучения, и это кое-что да значило. Долгие, трудные и мучительные тренировки давали свои плоды, и лишаться любого преимущества Гарри казалось кощунственным.       Жесты слишком многое говорят о человеке в волшебном мире, и выдавать свою «иномирность» как Грейнджер, он не собирался. Гарри планировал стать не просто частью магического общества, он хотел стать выдающейся его частью. Прозябать в Министерстве Магии за гроши до конца жизни – это не для него.       Он мечтал о комфорте и достатке, о том, чтобы получить всё то, чего у него никогда не было. Карьера клерка в подвалах многоэтажного Министерства совсем не подходила ему.       –...надо написать письмо Сириусу! – среди шёпота за стеной выбился довольно громкий голос Лонгботтома, который тут же был заглушен шипением. Именно этот голос отвлек Гарри от его размышлений, и, накинув на себя заклинание, слизеринец поспешил за тремя заговорщиками.       Как там говорил Хэмилтон? «Само Провидение сводит нас с вами»? Это было определённо то, что вечно происходило между Гарри и Золотой троицей, как их иронично называли на Слизерине. Он просто оказывался в нужном месте и в нужное время, чтобы вдруг очутиться прямо посреди очередного приключения вечно находящих проблемы на свои неприличные места гриффиндорцев.       – Ты прав, – мотнув пушистой головой, согласилась Гермиона. – Теперь, когда он снова в Британии и смог осесть... в безопасном месте, мы можем узнать у него!       – Думаешь, он знает Хэмилтона? – с сомнением и усмешкой отозвался Уизли.       – Должен, – покачав головой, отозвалась Грейнджер. – Если не он, то нам больше не у кого спросить так, чтобы не вызвать подозрений. Невилл, пиши ему письмо!       – Хо-хорошо... – неуверенно отозвался парень, а после кивнул более решительно. – После ужина и напишу.       – Отлично, дружище! – хлопнул Лонгботтома по плечу Рон. – А куда это мы, кстати, забрели? Очередной дурацкий тупик!       – Давайте повернем отсюда, пока не поздно, – обеспокоенно отозвалась Грейнджер, заправляя волосы за ухо. – А то опять, не ведая того, окажемся в каком-нибудь запрещённом коридоре.       Гарри усмехнулся – уж что-что, а влезать во всё запрещённое эта троица умела непревзойденно. Правда этот коридор, вопреки их опасениям, был совершенно обычным. Пропустив ни о чем не подозревающих (и, кажется, совершенно невнимательных) гриффиндорцев мимо себя, Эванс отменил заклинание и спокойно устроился у окна. Нужно было немного переждать, прежде чем спускаться вниз самому. Не нужно привлекать к себе внимание Лонгботтома и компании, потому что ещё заскочить в Совятню нужно.       А возможно, сегодня будет разумнее даже поужинать на кухне, а не в Большом Зале, и тогда его отсутствие не покажется никому странным...       – И снова добрый вечер, мистер Эванс, – приятным голосом отозвались из-за спины.       – Ещё одна такая встреча, и я действительно поверю, что сама магия сводит нас, профессор Хэмилтон, – не поворачиваясь к мужчине, отозвался Эванс, и слегка потер висок. – Вам тоже что-то нужно от меня?       – Тоже? – с веселой раздраженностью отозвался Том, сложив руки на груди. – Вы бы повернулись, когда с вами преподаватель разговаривает, Эванс. Да, можете считать, что мне от вас кое-что нужно.       Сгримасничав и тут же взяв себя в руки, Гарри всё же повернулся к профессору лицом, точно так же сложив руки на груди, и вопросительно вскинул брови, давая понять, что он весь внимание.       Хэмилтон как обычно появился очень вовремя, когда ничего не стоило снова заставить Эванса открыто грубить. Что же, видимо в этом году Гарри не сдаст ЗОТИ, велика печаль. СОВ сдается без преподавателя, с приглашенными профессорами, так что даже Тролль не испортит ему экзамена.       Лицо Тома внезапно смягчилось, и он даже сделал шаг вперед, ближе к юноше, и положил руку ему на плечо.       – Я хотел извиниться, – проникновенно начал он, слегка сжимая плечо. – Не стоило мне так на вас наседать, мистер Эванс, да и к тому же после того, как вы были ослаблены. Я понимаю ваши чувства и признаю свою вину.       – Мистер Хэмилтон, – усмехнувшись, отозвался абсолютно спокойный и ни капли не оценивший стараний мужчины слизеринец. – Давайте начистоту, хорошо?       Убрав чужую руку с плеча, Гарри сделал шаг назад, упершись спиной в неудобный для его роста подоконник, и лениво улыбнулся.       – Признайте: вы не испытываете ни капли раскаяния. Я, признаться, тоже – уже дважды я объяснил вам свою позицию по этому вопросу, а вы так же дважды показали, что имеете на этот счет своё мнение и отступать от него не собираетесь. Хорошо, приму это к сведению, хотя не сказать, что я счастлив это осознавать. Оставим же это глупое притворство, ладно? Вы по какой-то наверняка нелепой причине жаждете меня контролировать, я этого, понятное дело, не хочу. На этом всё, не нужно пытаться играть со мной в политические игрушки. Я не аристократ, мне ваши бесполезные со всех сторон извинения не нужны, вам они, кстати, тоже не сдались. Так что оставьте это для Малфоя и ему подобных.       Хэмилтон, хмурясь, продолжал смотреть на Гарри, а тот только развёл руки в стороны.       Он играть в тонкие интриги с преподавателем никогда не мечтал, что уж поделать? Поправив сумку на плече, Эванс слегка поклонился:       – Я, пожалуй, отправлюсь ужинать. На кухню, если вас это волнует, – саркастично закончив, юноша обошёл преподавателя и пошел своим путем, уже на втором повороте исчезая за гобеленом, скрывающим тайный проход.       Том только закатил глаза.       – Ты больше раздражаешь или вызываешь азарт, Эванс? Почему ты такой смелый, раз ощущаешь силу, превышающую твою? – задумчиво почесав гладкий подбородок, спросил у стен Хэмилтон, а после улыбнулся.              – Ну что же, раз ты не хочешь играть по привычным правилам, будем играть так, как нравится тебе, мой бриллиант.