Может, такая традиция?

      Сидя на продавленном диване перед тихо бурчащем на непонятном языке телевизором, кутаюсь в тёплый плед и постепенно отогреваюсь. Идти гулять совсем не хочется, хоть я и согласился, но и обидеть чудесных людей — Клауса и его маму, — тоже. Они сейчас забавно спорят, что же мне больше подойдёт из старых вещей. До подросткового возраста альфы, омеги и беты почти не отличаются друг от друга телосложением, поэтому то, что носил Клаус в выпускных классах школы, должно мне оказаться впору. А его мать эти вещи зачем-то бережно сохранила и теперь достала на божий свет и перебирает.       Я наконец-то увидел её дрэйма, нематериального фамильяра из снов. Серебристую змею, которой надоело прятаться у хозяйки в кармане-«кенгуру» на джемпере, она выползла и свернулась рядом со мной на диване, иногда поднимая изящную головку, увенчанную крошечными рожками. Интересно, не ввяжись я в эту авантюру, закончившейся беременностью и побегом, мог бы поступить в академию, где поймал бы во снах дрэйма и себе? Какого-нибудь простого, похожего на собаку. Чтобы был рядом, только и всего. Хотя… такого я рано или поздно и так, без всякого обучения поймаю.       — Вот, — наконец-то демонстрирует мне Клаус выбранную одежду, — примерь.       Ничего особенного — тёплые джинсы, майка, фланелевая рубашка и пуловер с кривым рисунком. Неохотно выбираюсь из пледа, беру вещи. Мама Клауса что-то говорит, он мне переводит:       — Можешь переодеться в ванной.       — Надеюсь, ты туда больше не вломишься, — напоминаю альфе о его бестактности.       Джинсы оказываются чуть длинноваты, а пуловер — широковат. Но как же я рад чистым и тёплым вещам! Мои уже заброшены в стирку, у Клауса есть стиральная машина. Хотя, наверное, для России это обычное дело, я нигде не видел ни одного здания, отведённого под прачечную, или их рекламы.       Обувь мне подбирают из пакетов, которые Клаус снимает со шкафа. Внутри неё оказываются газеты. Вздохнув, понимаю, что некоторые вещи мне никогда не понять. То, что обувь оказывается велика на пару размеров, решается довольно просто — толстыми вязаными носками. Надеваю их поверх обычных и ощущаю, что больше не сниму, пока вонять не начнут, так греют.       Вот я и готов — куртку надеваю свою, Клаус одалживает клетчатый шарф. На прощание обнимаемся, мама Клауса остаётся, как я понимаю, что-то готовить, мы же спускаемся по едва различимой лестнице. Не работают не только лифт, но и освещение.       — Откуда у тебя столько старых вещей? — спрашиваю.       — Это всё мама. Я ей много раз говорил, чтобы раздала неимущим, но для неё как память. Мы раньше с ней тут жили, потом она переехала к… как это слово будет…       — К любовнику? — подсказываю.       — Да. Хороший альфа, заботится о ней. Помолодела, похорошела. Не успею оглянуться, как у меня брат появится. Или сестра.       Сглатываю. Для Клауса семейные узы важны. А я? Совершенно ничего не чувствую к комочку жизни внутри. И его самого пока не чувствую, только тошноту по утрам и тягу к цитрусовым.       — Можно я ещё съем? — тяну руку к пакету с мандаринами, как только садимся в машину.       — Хоть все ешь. Тебе полезно. Аллергии нет?       Мычу с набитым ртом, качая головой. Нет никакой аллергии, только желание съесть этих ароматных божеств как можно больше. Едем мы долго, как раз успеваю расправиться с последним фруктом, когда Клаус находит место для парковки. Запоздало думаю, что надо было ему тоже предложить дольку.       — Выходи осторожно.       Следую совету альфы, под ногами снова снеговая лужа, но ботинки не промокают. Осматриваюсь. Вот где все люди в городе, наверное! Мы приехали к центральной площади, посередине которой установлена огромная рождественская ель. Так и потеряться недолго, но Клаус на всякий случай берёт меня за руку. Не сразу, правда, будто обдумав, будет ли уместно. Но на нас не очень-то обращают внимание — люди заняты беседами друг с другом, а запахи смешиваются так, что никто не почует, какого я пола, и с двух шагов.       Проталкиваемся сквозь толпу поближе к ели. Замечаю сначала одного омегу мужского типа с дрэймом на плече, потом другого, третьего… толкаю Клауса, чтобы он остановился. Тяну за рукав, он наклоняется, кричу ему в самое ухо, потому что иначе не расслышит из-за музыки:       — Откуда здесь столько мужчин-омег?       — Потому что на Новый год их выпускают из резерваций, — так же, на ухо, отвечает мне Клаус.       Очень тепло дышит. Пахнет чем-то свежим, сладковатым. Не отпускает моей руки, и пока он рядом, я впервые за много дней чувствую себя защищённым. Хочется забыть о всех проблемах, даже о той, что привела меня сюда, просто наслаждаться праздником, шумным, неорганизованным и странным.       На сцене выступает какой-то ансамбль, но глазеть на него не интересно. Оказывается, кроме как бродить, больше делать особо и нечего. Посмотреть разве что на товары для детей на прилавках и на местного Санту, у которого нет эльфов и оленей, но есть девушка-помощница и живые лошади. Быстро становится скучно, сначала не понимаю причину радости всех остальных людей, пока не принюхиваюсь — алкоголь. Ну конечно. Я бы тоже немного выпил, но что-то мне подсказывает, что как только заикнусь, Клаус меня отчитает. Нет, похоже, просить у него помощи с поиском клиники не вариант. Точно не сегодня и не здесь.       –Держи.       Пока я рассматривал сани русского Санты, Клаус куда-то отходил и теперь вернулся. Протягивает мне перчатки. Чёрные, с вышитой мелкой снежинкой. Очень кстати, надоело уже руки в карманы прятать.       — Спасибо, — потянувшись, пытаюсь до него докричаться.       — Небольшой подарок, на Новый год, — улыбается Клаус.       Всё у этих русских наоборот. Новый год перед Рождеством, шумно празднуют и подарки дарят именно на него. И, казалось бы, такая безделица, хоть и полезная, но согревает не только озябшие пальцы. Что-то внутри. Как и улыбка Клауса. Ловлю себя на том, что уже некоторое время смотрю на него, а он смотрит в ответ. Неловкости ситуации добавляет ещё и то, толпа вокруг что-то ритмично выкрикивает, как будто считает.       Последний выкрик тонет в улюлюканье, раздаётся сильный хлопок и звенящий шелест, и в небе распускается блестящий золотой цветок, за ним ещё и ещё. Фейерверк. Клаус оборачивается, смотрит вверх. А я, как дурак, смотрю не на торжество пиротехнического искусства, а на то, как фейерверки отражаются в глазах альфы цветными искрами. Я больше не боюсь ничего и никого, пока держу его за руку, пока цветы над нами распадаются метеорами и гаснут, пока…       — С Новым годом, Джем, — поздравляет меня Клаус и обнимает.       — С Новым годом, Клаус, — пищу в ответ, стиснутый так, что не вдохнуть.       — Хочешь ещё погулять?       — Нет, не хочу. Устал.       — Тогда поедем домой, — решает Клаус и выпускает меня. — Только осторожно, толкучка.       Хорошо, что он предупредил, а ещё лучше, что поддерживает, потому что чуть не падаю, запнувшись о пустую бутылку. Площадь стремительно пустеет, почти все люди расходятся, оставляя после себя кучи мусора. Пахнет гарью от фейерверков. Вот и весь праздник, так?       Пока, усевшись в машину, ждём, когда дорога станет посвободнее, Клаус заводит серьёзный разговор.       — Уедем завтра в обед. Не будем тянуть. Тебе здесь не помогут, и оставаться опасно.       — Но как же…       — Даже и не думай об аборте. — Клаус резко поворачивается ко мне, злится, но смягчается: — По крайней мере, пока не познакомишься с Гейлом и Ли.       — Знаешь, — честно признаюсь. — Мне всё кажется сном. Как будто я замёрз в сугробе. А Объединённое Государство, где все равны, и вовсе сказочной страной, которой, как только я открою глаза, не будет.       — Воспринимай это как путешествие, не как переезд.       — Я по родным стенам не тоскую, — ворчу. — Но всё так неожиданно случилось. Ты как будто настоящий Санта. Выдернул меня из снега, подарил праздник, надежду…       — И перчатки!       — И перчатки, — чуть не смеюсь. — Это сказка, понимаешь? Так не бывает, чтобы просто так делали столько добра.       — Почему не бывает? — Клаус снова тепло улыбается, чуть склонившись ко мне. — Я вот, настоящий. Не смог оставить тебя в беде. Почему? А разве для добра нужны причины?       Не знаю, что на это ответить. Хочется дотронуться до Клауса ещё, стряхнуть налипшие блёстки с воротника куртки. Убедиться, что он здесь, со мной. Но машины проехали, альфа гасит свет в салоне, переключает скорость и крутит руль. Смотрит теперь только на дорогу.       Я перевожу взгляд в окно. Реален ли это город, там, за ним? Пока не чувствуешь его сырости и холода, видишь только огни, размазанные потёками снега по стеклу, — он тоже ненастоящий. Только необходимость может кого-то выгнать из дома в такую погоду. Или праздник. Альфа просто хотел поднять мне настроение, и довёз обратно в целости и сохранности.       — Если я ещё раз залезу на эту лестницу, я умру, — капризно заявляю на первой же ступени. — Включи лифт.       — Не могу, не уполномочен, — улыбается Клаус. — Хочешь, я буду лифтом?       Как-то отреагировать не успеваю — он подхватывает меня на руки и бодро торопится наверх. Конечно, это неудобно, я то и дело чиркаю обувью по стене, потому что лестничные пролёты тут узкие. А ещё луплю Клауса по спине и требую отпустить, но он только слегка подбрасывает меня, чтобы не буянил, и отпускает уже у самой квартиры.       — Все соседи видели, наверное!       — Ну и что, — безмятежно отзывается Клаус, ковыряясь ключом в замке. — Не их ума дело. Поболтают и забудут. Входи.       Чудеса продолжаются — в комнате наряжена маленькая искусственная ёлочка, блестящая гирляндой, а на столе оставлено несколько блюд и незажжённые свечи.       — Мама, — тянет Клаус по-русски, но и так понятно.       — Она уехала? — раздевшись, иду за ним в комнаты.       — Да. Наверное, не захотела нам мешать. Смотри. Она совершенно невозможная женщина.       Клаус показывает мне на два свёртка под елью. К ним прикреплены стикеры, причём моё имя написано латиницей, но неправильно даже для прозвища «Джем». Всё равно жутко мило. Внутри — яркий вязаный шарф и две разных банки дорогущих витаминов для разных сроков беременности. Интересно, она в круглосуточную аптеку ходила, или Клаус неспроста говорил насчёт сестры или братика? Альфе же достался новый шарф и сертификаты на что-то.       — Надо срочно ей позвонить, поблагодарить! — суечусь.       — Не выйдет, новогодняя ночь — позор для любой сотовой компании. Утром позвоним. Давай лучше поедим, ты не против?       — Я столько, сколько альфы, не ем, — бурчу больше из вредности.       — Конечно, кулёк мандаринов слопал. Давай тогда хоть тост.       — Это можно, — киваю.       Клаус приносит два фужера и… лимонад. Видя мой расстроенный взгляд, поясняет:       — Тебе нельзя, а в одиночку я не пью.       — Всё мне можно!       — Отставить эгоизм! — Альфа непреклонен и подаёт мне фужер с лимонадом. — Чем тебе не шампанское? Сладко и пузырьки.       — Ну хорошо, хорошо, — ворчу.       — За то, чтобы у тебя и Джема-младшего всё было хорошо. Или у… Джемы?       Чокаюсь с Клаусом, отпиваю приторную жидкость. Пусть так. Может, его друзья в Объединённом Городе мне помогут, как только я объясню им ситуацию. Пока не избавлюсь от ребёнка — я в опасности. А если он родится — станет разменной монетой, неизвестно, что с ним сделают потом. Это будет маленький заложник, может, его замучают насмерть, если не получат выкуп. Почему я так поздно понял, кем были те люди? Так глупо было пытаться заработать денег для отца, который меня же и предал. И продал, вместе с ещё нерождённой крохой. А теперь я впутал ещё и Клауса… надеюсь, ни меня, ни его никогда не найдут.       — Теперь за праздник, — произносит Клаус очередной тост, не подозревая о моих тяжёлых мыслях. — Нельзя оставлять.       — За праздник, — вымученно улыбаюсь.       Хватит. Я только себя извожу страхом. Ничего не случится, пока я здесь, пока Клаус рядом, так близко, слизывает лимонад с губ и наклоняется ко мне с платком:       — А ну сюда иди, грязнуля. Так с мандариновыми усами и ходишь.       Больно трёт мне верхнюю губу и уголок рта. Чувствую себя малышом, но не сопротивляюсь. Клаус слишком близко. Теперь я рассмотрел цвет его глаз, сине-серый. И родинку у брови. И изгиб губ, ямку на подбородке. Смогу его отличить от остальных альф. По запаху — тоже, я его запомнил. Но есть и ещё кое-что индивидуальное, незабываемое. Что-то, что происходит, когда двое людей, вот как сейчас, долго смотрят друг на друга, замерев.       Подаюсь вперёд, закрыв глаза. Но вместо взаимного поцелуя, на который я почему-то надеялся, получаю только:       — Так, давай спать ложиться, у тебя уже глаза слипаются. Я на диване буду, ты на кровать иди, я разложу.       Остаюсь сидеть немного растерянным. В самом деле потираю глаз, пытаясь сгладить неловкость. Дурость. Секундное помутнение сознания. Я чуть-чуть всё не испортил, придурок! Совсем забыл, что в России я — существо третьего сорта, на которого только отчаявшийся престарелый альфа и позарится. Не Клаус, молодой, красивый и заботливый. Но что бы он сделал? Выбросил бы меня из дома? Ударил по лицу? В гневе альфы себя плохо контролируют. Что?       — Помогай, — тормошит меня за плечи Клаус. — Быстрее постелем, быстрее спать ляжем, завтра вставать рано, собираться.       Остаётся только кивнуть.