Сказ о сладкой Правде и горькой Лжи

      Однако, преодолев несусветный страх перед озверевшим начальством, я отважно ступила навстречу данному неистово разъярённому индивидууму. По-видимому, я самоубийца похлеще Дазая.       С искренней надеждой на лучшее попробовала уговорить этого безумно взрывоопасного в эмоциональном плане мужчину:       — К-Куникида-сенсей, послушайте, я сейчас всё Вам обьясн… — А на сей раз мою так и не завершённую реплику прервали методом, гораздо погрубее предыдущего. Очень мощной затрещиной прямёхонько по макушке. Да так смачно приласкали, что ноги меня подвели, вероломно подкосились, а я сама, сдавленно вскрикнув, рухнула на доселе уже благополучно расшибленные коленки.       Ох, мать! Аж искры из очей посыпались! П-пипец…       Инстинктивно схватилась за пострадавшую точку. Крепко-накрепко зажмурилась. Глухо зашипела, кое-как унимая острое желание завопить не своим гласом. Согнулась в три погибели из-за ужаснейшего жжения в потерпевшем котелке. Шишка выскочит, как пить дать.       Н-да, кулак у Доппо всё же поистине пудовый. Теперь я на практике познала, каково Осаму в аспекте ощущений во время традиционных нагоняев от его напарника. Но у суицидника-то черепушка, вероятно, изготовлена из стали, раз до сих пор не раскололась надвое, аки спелый арбуз, по поводу планомерного её поколачивания с подобной невообразимой силищей.       И это наставник меня ещё, скорее всего, пощадил, приголубив не в полную свою мощь.       — Без надобности мне твои оправдания! — оглушающе гаркнули надо мной чуточку менее экспрессивно или из-за моего фееричного, неожиданного даже для меня самой падения, или элементарно по причине того, что погорячившийся оратор худо-бедно совладал с разбушевавшейся вспыльчивостью. — Какого чёрта ты вообще вытворяешь?! Тебе совсем жить надоело, если ты осознанно лезешь в логово врага в одиночку, без какого-либо прикрытия?! Почему ты не дождалась нас?       «Почему»?.. «Почему»?! Да неужели сие не очевидно?! И Вы ведь знаете это лучше кого бы то ни было, сенсей!       Люто стиснула челюсти аж до вполне уловимого скрежета. По-прежнему пребывая в скукоженной позе, резко с жаром принялась восклицать громче обычного, озвучивая неоспоримую, по сути, истину:       — Да потому что это всё из-за меня! Потому что в этом виновата только я! Потому что я приношу одни проблемы! Потому что Вы были правы! — Наконец, приподняла корпус, воздев мерзко расплывающийся взор на возвышающегося напротив нерушимой скалой учителя, выражения лица которого рассмотреть по поводу моего скверного состояния возможности пока не выпадало. Кое-как сосредоточив взгляд примерно в области глаз собеседника, произнесла едва слышно: — Вы всегда были правы…       Не годится. Это до одури крупная оплошность. А значит, извиниться необходимо подобающим образом. По уставу. Как в старые [не]добрые.       Просто. Нужно. И всё тут.       Обратно низко склонилась в пояснице. Припала лбом к неимоверно холодной плоскости пола под аккомпанемент отчего-то еле различимо сделавшего короткий полушаг назад сенсея.       Верно. Всё так, как и полагается.       Из обескровленных уст быстро-быстро, буквально с придыханием полились, будто мантра, постоянно повторяющиеся слова, рассекая воцарившуюся настораживающую тишину помещения:       — Простите меня. Простите. Простите. Это моя вина. Простите меня. Простите, простите, простите… — речь в финале перевоплотилась в практически неразборчивый отчаянный шёпот неподдельной мольбы.       И она бы могла продолжаться вплоть до бесконечности, кабы её не перебил слишком уж непоколебимый мужской тембр сверху:       — Встань.       Сие вынудило меня сперва мелко передёрнуться, а затем попросту оцепенеть напрочь почти всеми мышцами в организме да неверяще распахнуть веки, пялясь остекленевшим взглядом в каменную кладку подо мною. Воздух на миг застрял в пересохшей глотке. Возлежащие по бокам от головы, подрагивающие кисти судорожно сжались в кулаки. Ногти впились в кожу ладоней. Боль не отрезвила.       «Встань».       Нечто звонко щёлкнуло в черепной коробе, словно взведённый курок. Собирающийся в любой момент отправить губительную пулю в последний роковой полёт.       Не может… быть.       «Встань» — и обжигающая щёку невыносимым адским пламенем хлёсткая боль вперемешку со слепым стыдом.       «Встань» — и отвратительный медный привкус в ротовой полости.       «Встань» — и невообразимый позор перед двумя совершенно незнакомыми людьми.       «Встань» — и приглушённый дребезжащий звук с готовностью немного выдвинувшегося из ножен холодного оружия.       «Встань» — и обманчиво-умиротворяющий, до лихорадочно потрясывающегося тела узнаваемый мужской голос.       «Встань» — и гнетущее напрягающее безмолвие, сопряжённое с перманентной непроницаемой тьмой вокруг.       Всё, что мне требуется сделать, дабы эти замыленные, частично затуманенные временем, внезапно всплывшие на поверхность смутные ассоциации из далёкого-далёкого прошлого снова воплотились в реальность — это всего-навсего встать.       Давай же, проклятущая Плакальщица, это ведь не столь сложно. Не будь ещё жальче, чем ты есть. И сего уже по горло достаточно…       Просто. В-с-т-а-н-ь.       И вкуси, наконец, новую порцию абсолютно заслуженного позора. Ибо только этого ты и достойна.       Я в курсе: ежели не исполнить приказ, будет лишь хуже. Намного, намного хуже. Повеления учителя надо выполнять. Любой ценой.       С некоей роботизированной моторикой попыталась подняться на ноги без лишних заминок, пусть по причине невольно задеревеневшего тела совершить это получилось чуть медленнее, нежели мне бы самой хотелось.       Очи машинально сомкнулись поплотнее, чтобы банально не видеть собственного грядущего унижения. Не видеть, прямо как в тот раз.       Весь организм представлял собой один сплошной комок концентрированного напряжения. Резцы безжалостно вонзились в и так искусанную до крови нижнюю губу…       Приготовившись принять удар.       Хватит. Хватит уже дрожать, аки никчёмный осиновый листок. Хватит бояться. Сцепи зубы и жди. Всё пройдёт. Стоит только перетерпеть.       Ведь я воистину заслуживаю подобной кары. Поделом.       Однако порождающее невесомый ветерок движение верхней конечности человека напротив всё равно заставило меня непреднамеренно едва уловимо втянуть голову в плечи да затаить дыхание, сколь бы я ни храбрилась, якобы полноценно подготовившись к неумолимо близящемуся позору и боли.       Как давно это было. Я отвыкла.       Но… вопреки всем ожиданиям, вместо хлёсткого шлепка по щеке, к моему огромному ошеломлению, правый плечевой сустав вдруг почувствовал тяжесть чужой внушительной пятерни.       Непроизвольно встрепенулась из-за ранее нехило накалившейся исключительно для меня атмосферы. Осанка рефлекторно распрямилась. Капельку взмокшие веки распахнулись на всю допустимую ширину. Невидящий ошарашенный взор упёрся в аккуратно завязанную бантом алую ленту визави, каковая замещала галстук для безукоризненно отутюженной тёмной рубашки.       Ч-что? Он… В смысле? Почему он не?..       Внезапно раздавшиеся надо мною какие-то… успокаивающие (?), весьма проникновенные, решительные интонации Заместителя Директора вынудили меня вновь недурственно поднапрячься:       — Вооружённое Детективное Агентство ориентируется на работу в команде, и сражения в одиночку не приветствуются. Тебе нужно запомнить это и впредь никогда не нарушать политику Агентства. Мы один коллектив, поэтому обязаны полагаться друг на друга в любой ситуации, не важно, есть ли чья-либо вина в том, что произошло, или же её нет. — Завершивший свою коротенькую поучительную лекцию оратор убрал руку с моего застывшего плеча да вкрадчиво, чересчур строго вопросил: — Ты это поняла?       — Поняла, — эхом чисто на автомате повторила я за мужчиной последнее слово, параллельно неизменно безучастно таращась в пространство пред собою, словно бы находясь под влиянием гипноза. Дополнила всё тем же почти механическим тоном, воздев перманентно рассеянный взгляд к не проявляющему излишних эмоций лицу собеседника: — Я поняла.       — Что ж, раз так, то мы с остальными продолжим «наводить порядок» здесь, — отряхивающий мнимую пыль с костюма Куникида, как мне мимолётом померещилось, украдкой вздохнул. Засим крайне резонно оповестил по-прежнему закашивающую под живую скульптуру меня: — Твоя задача сейчас заключается в том, чтоб вывести отсюда живым и невредимым Рампо-сана. — Он адресовал названному персонажу учтивый кивок за мою спину. Потом бережно придержал оправу сползающих книзу очков да сурово добавил уже непосредственно мне, возможно, дабы хоть как-нибудь отрезвить: — Выполняй.       — Так точно, Куникида-сенсей, — абсолютно бесцветно откликнулась, всё ещё внутренне готовясь к тому мгновению, когда же это случится.       Наказание обязано настичь меня. Поскольку я его достойна. Так что ж творится на данный момент?! Вот именно сего я и не способна понять.       Я ожидаю этого, когда наставник не без традиционной резкости поворачивается на пятках, будто заправский солдат. Жду, что совершит сие со всего размаху, с разворота. Было бы жутчайше больно…       Я ожидаю этого, когда он чеканной походкой шагает к покорёженному дверному проёму, возле которого замер Кенджи, с неким коробящим сочувствием в золотистых очах взирающий в мою сторону.       Я ожидаю этого даже тогда, когда они вместе покидают сию комнату, беседуя, вероятно, по поводу текущей миссии да торопливо направляясь туда, откуда слышен отдалённый шум чьей-то ожесточённой битвы.       А я жду. Просто стою, словно изваяние, и терпеливо жду, что он вот-вот возвратится и влепит мне, наконец, эту чёртову пощёчину.       Потому что он попросту должен сделать это! Потому что подобное происходило и в предыдущий раз, пусть и не с его участием. Потому что я заслужила. Разве это не так? Разве возмездие не обязано настигать грешников? Я согрешила. Так где моя унизительная кара за содеянное?!       — Эй, — отчего-то едва различимо позвал некто сбоку, а ткань на рукаве с той же стороны ощутимо дёрнуло, тем самым заставив меня невольно содрогнуться да рывком повернуть туловище к нежданно-негаданно нарисовавшемуся рядом Эдогаве. С максимально подавляемым неуёмным изумлением уставилась в ответ на до одури серьёзно смотрящие сюда бездонные насыщенно-малахитовые глаза, отчасти сокрытые обрамлением густых чёрных ресниц.       Напрочь запамятовала, что осталась тут не одна.       А он… всё это время наблюдал мою прострацию, верно? Видел сей ступор полнейшей беспомощности. Просто стоял подле да смотрел на столь жалкое зрелище. Хе. Естественно. Он ведь зоркий Лис. Для него подобные методы добывания ценных сведений — в порядке вещей.       Итак… что теперь, о Великий? Как ты поступишь с этой компрометирующей меня в пух и прах информацией?       Как выяснилось из его следующих фраз — по-видимому, никак.       Ибо снова чуток сощурившийся да не намеревающийся проявлять мизерного намёка на излюбленную лисью ухмылку Рампо прежним нетипично тихим тембром продолжил, определённо намекая на приказ начальства:       — Ты его слышала. Хорош опять изображать из себя столб. Пошли уже. — Даже очухаться не успела, как меня всё за тот же рукав буквально на буксире бесцеремонно потащили к выломанной двери, попутно якобы упрекающе проворчав: — Хочу напомнить, что, между прочим, выводить отсюда должна ты меня, а не я тебя.       И вот здесь я всё ж удосужилась оклематься. Молчаливой тенью перехватила инициативу «поводыря» в нашем дуэте конкретно на себя, выпутывая одежду из чужих тонких пальцев, обгоняя спутника да подключая имеющиеся в моём распоряжении крохи Концентрации, чтобы тщательно сканировать пространство хотя бы в пределах пары-тройки метров вокруг нас во избежание потенциальных угроз.       Благо, продержаться весь маршрут до выхода из здания у меня вполне получилось, а сие не могло не радовать.       Промозглый вечерний воздух на улице, куда мы выбрались, приятно прояснил свежестью черепную коробку, нехило взбодрив, возвратив мысли в адекватное русло. В русло того, что у нас с подопечным предстоит поистине тяжёлая беседа. И чем быстрее это случится, тем лучше. Прямёхонько сейчас, иными словами. Пластырь надо отрывать резко, так, чтоб острое жжение в области раны сразу прошло. Выйдет ли у меня также с нашей проблемой? Или боль будет лишь сильнее, беспощаднее?..       Великий сыщик вновь упёрто топал чуточку спереди, заодно принявшись безмятежно трещать на какие-то несущественные темы, очевидно, стараясь отвлечь меня своим высокочастотным тарахтением.       В принципе, в осторожности нужда уже отсутствовала. Как и в спешке.       Нам ещё союзников подождать надо. Они там с нашими врагами наверняка такое вытворяют, что у любого бы отпетого маньяка волосы дыбом встали. Ну, пускай развлекаются. Им, кажется, реально не хватало добротной разрядки после крупномасштабной конфронтации с Гильдией. Тем паче в ту тусовку неимоверно удачно затесался один из её бывших бойцов.       Вне всяких сомнений, род деятельности ребятам из ВДА иногда необходимо менять — это неопровержимый факт.       Затормозила, словно впечатавшись в незримую стенку. Застыла на месте будто вкопанная, кое-как сгребая нужные размышления воедино, дабы нормально оформить их в более-менее связные предложения. Нелегко будет. Мне потребуется прибегнуть ко всему имеющемуся в моём арсенале ораторскому мастерству, чтобы донести нечто важное для сего вечно упорствующего Лисёныша.       Обратилась к аналогично остановившемуся по инерции немножко впереди да в недоумении озирнувшемуся на меня детективу собственным предельно безэмоциональным голосом:       — Слушай, я тогда так и не успела договорить. Так вот. — Пристально, с максимальным бесстрастием заглянула в еле-еле расширившиеся, пронзительно зеленеющие меж ресницами очи визави. Вестимо, он уже смекнул, к чему я веду. Пугающе чётко, чрезмерно сухо припечатала: — Я не вернусь домой. Я больше не могу и не хочу подвергать тебя смертельной опасности. — Против воли закрыла глаза, дабы утаить со стопроцентной вероятностью закравшуюся туда невообразимую тоску. Плюс чтоб не созерцать откровенно растерянный и постепенно приобретающий нотки раздражения облик компаньона. Хрипловато рубить правду-матку прекращать не собиралась ни на миг: — Ты это понимаешь. Я это понимаю. Все это понимают.       Снова распахнула веки, внимательно наблюдая за реакцией собеседника. Раздосадован. Сердит. Озадачен. Изо всех сил отвергает моё мнение, в общем. Кто бы сомневался.       Однако я уже приняла окончательное решение. Не отступлю. Даже его небезызвестное влияние не станет для него спасением в сложившейся конфликтной ситуации. Ибо оно как раз играет тут ключевую роль. Оно — воистину источник всех бед, как я некогда давным-давно абсолютно правильно выразилась. И я не допущу, чтобы оно его же самого и погубило… Ни. За. Что.       А боль я стерплю. Не впервой.       Вкратце достаточно отрешённо описала примерные перспективы на будущее — своё и его:       — Сегодня я соберу вещи и вернусь обратно в здание Агентства. Тебе тоже советую сменить место жительства и желательно поселиться поближе к Фукудзаве-доно, который в действительности способен тебя защитить.       Приметила до жути порицающий, даже капельку разозлённый взор напарника, не иначе как чудом до сих пор не умудрившегося вставить веское словцо в мой монолог. Только кулаки в карманах штанов разборчиво напряглись да скулы интенсивнее заострились, по-видимому, из-за того, что их обладатель плотно стиснул челюсти.       Посему скатилась к почти жалобной просьбе, за малым достойно сохраняя фасад:       — Не смотри так, будь добр. — На порядок холоднее дополнила: — Это не обсуждается. Встретимся на работе, — кратко бросила сие, развернулась и уже намеревалась банально ретироваться прочь, попросту торопливо прошествовав вдоль по улице.       Впрочем, когда с данным донельзя надменным индивидуумом мне вообще было не трудно?..       Тотчас тренькнувший колокольчик интуиции позволил в последнее мгновенье проворно ускользнуть от рассчитывавшей сцапать меня за локоть ладошки.       Как же ж ты обожаешь мне всё усложнять, лисье ты горюшко.       Весьма ловко для моего текущего скверноватого состояния крутнулась на сто восемьдесят градусов, заодно молниеносно отпрыгивая на несколько шагов назад от мнимого оппонента.       Ни в коем разе не открывать спину под удар!       У меня даже очи непроизвольно прикрыты были. Рефлекс, ей-богу.       Вновь разомкнула веки да укоризненно воззрилась на замершего в статичной позе, рассерженно поджимающего тонкие уста и в недовольстве хмурящегося Эдогаву. Но неизменно безмолвствующего. Конечно, ему элементарно нечего сказать. Нечем парировать. И некак возразить.       Поскольку в глубине души он сам прекрасно знает, что я совершенно права, и что моё решение рационально. Однако… желания. Да, они всё портят, когда идут вразрез с возможностями.       Увы, мой дорогой Лис. Я делаю сие исключительно ради тебя одного. Ибо ты заслуживаешь этого — более-менее спокойной жизни. Без проблемного фактора в лице чрезвычайно проблемной меня.       Ты обязан понять всё сам. Со временем.       Спустя миллисекунду короткой паузы изрекла практически полушёпотом, опуская порой предательски дрожащую интонацию буквально до отчаянной мольбы:       — Хватит, Бога ради. Ты ведь не ребёнок, каким бы ни был иногда твой характер. Ты всё должен осознавать сам. Ты же гений логичных рассуждений, в конце-то концов! — предприняла вялую потугу ободряюще улыбнуться обиженно засопевшему подопечному. Но сия напрасная задумка с треском провалилась. Меня б кто сейчас приободрил. На выдохе не без искренности крайне мягко произнесла, мельком вкушая в уме теперь едкую ностальгию: — Послушай, мне правда пришлось по душе жить с тобой бок о бок. Однако всему хорошему рано или поздно приходит конец. Считай это заслуженным отдыхом от своей вечно нудящей над ухом домработницы и непутёвого телохранителя по совместительству, — издала слабый смешок, но отклика на подобное глупое веселье, разумеется, не получила. Согласна. Юмор действительно тут неуместен. Однако попытка-то не пытка, верно?.. Плавно наполняющийся неподдельной печалью голос пуще прежнего понизился на пару октав: — Я буду скучать по этим временам… Но ты просто, пожалуйста, не цепляйся за меня, если не хочешь пойти камнем ко дну вместе со мной. — Крепко зажмурилась. Заслонила изувеченной пятернёй невольно утратившее былое хладнокровие, исказившееся ненавистной ныне горечью лицо, чтоб спрятать непреднамеренно отобразившиеся там слишком противоречивые эмоции. Прошептала почти на грани слышимости: — Это попросту убьёт тебя. А сразу за тем и меня.       Губы вероломно затряслись, горестно искривились.       Нет, верни контроль. Немедленно! Иначе всё пойдёт не по плану. Утешений мне не надо. Тем паче от того, кого сейчас тоже неплохо было бы утешить.       Ох. Как же тяжело…       Серьёзно посмотрела на тщедушную фигуру напротив сквозь пальцы малость расфокусированным взглядом.       Кратко, слегка невпопад добавила, постепенно подводя свою тираду к логическому финалу:       — Прости меня. И спасибо тебе за всё. Мне, честно, очень жаль.       С натугой вытолкнула воздух через щемящие уста.       Хватит. На этом всё.       Всё. Кон-че-но.       Вон уже кто-то из соратников из массивной постройки вынырнул. Отлично. Как раз передам наше незабвенное светило дедукции из рук в руки, так сказать. Мне самой необходимо проветриться и побыть наедине с собой. Моя миссия исполнена.       Вобрала новый запас кислорода в лёгкие.       Наиболее безразлично изрекла в качестве своеобразного завершения изрядно затянувшегося монолога:       — До встречи на работе… — Круто развернулась на пятках, устремившись далее по тротуару. Не оборачиваясь к перманентно не шевелящемуся сыщику, в довесок особенно подчёркнуто припечатала нарочито официальное обращение: — Рампо-сан, — резко, безжалостно, словно вколачивая последний гвоздь в крышку долбаного гроба. Собственного гроба.       Потому что теперь мы всего-навсего сослуживцы. Ничегошеньки более.       Всё так и должно быть. Всё правильно.       Но непослушные губы непроизвольно кривятся по причине ужасающей всепоглощающей грусти, разъедающей всё внутри грудной клетки убийственно ядовитой кислотой. Шаг выходит каким-то не шибко размеренным, чересчур ускоренным. Я буквально молнией заворачиваю за ближайший угол. Руки сплетаются в районе груди не только из-за леденящих кожный покров потоков прохладного воздуха. Плечи опускаются, осанка ссутуливается в позвоночнике. В очах нечто неприятно жжётся. Мерзость.       Прекрати. Достаточно этой дурацкой жалости уже! То, что тебе будет не хватать сего заносчивого, инфантильного, ленивого гения, порой настырно лезущего под локоть, вовсе не означает, дескать, твоё существование тотчас подойдёт к концу. Снова свыкнешься с одиночеством, как свыклась и с наличием высокомерного соседа под боком…       Зачастую разгонявшего своим ослепительным светом дремучую тьму моей меланхолии. Извечно забавно дувшегося на моё классическое непокорное поведение. Периодически доставлявшего немало веселья, как никто иной во всей моей жизни.       Зато… он будет жить. И никакие очередные гоняющиеся за мною бандиты не тронут его. Это верное решение. Ага, осталось лишь окончательно убедить в данном факте именно себя.       Нет. Ежели продолжу самобичевание в том же духе, то возьмусь разводить сырость прямо посреди улицы. Пускай она и практически пустая, однако не здесь же давать волю слабостям.       О. Я придумала. Придумала, как адекватно высвободить скопившиеся внутри эмоции. Я ушла далеко от места давешних безумных испытаний, а сие значит, что можно преспокойно…       Регулярно искривляющиеся уста не очень громко и в быстром темпе начинают напевать немыслимо красноречивый, идеально вписывающийся в рамки нашего с Эдогавой тотального противоречия текст не столь давно прослушанной мной песни: — You're never gonna get it I'm a hazard to myself, I'll break it to you easy. This is hell, this is hell!..       Голос против воли иногда судорожно срывается, гадко подрагивает. Глаза противно слезятся, то и дело поскорее промаргиваются, едва удерживая горячую влагу, чтобы она ненароком не заструилась по щекам. — You're looking and whispering, You think I'm someone else. This is hell, yes. Literal hell!       Боже. Почему меня вообще настолько задела подобная, казалось бы, мелочь? Не из-за пресловутого ли влияния одного небезызвестного Лисёныша, а? Естественно. Естественно, это по его вине. Как иначе?..       Страшно признаться, но мне тягостно даже размышлять о том, что мы теперь будем порознь. Ведь как всё ж не хочется вновь испытывать «прелести» одиночества на собственной шкуре.       Некому сказать «Я дома» по возвращении в общую обитель. Некого пожурить за всякие проказы либо банальную праздность. Не с кем попрепираться по разнообразным да совсем несуразным поводам.       Это как оторвать кусок плоти от тела. Тебе непременно будет чего-то не хватать. От фантомных болей не спастись. А, к несчастью, я попросту ненавижу боль. — We don't have to talk, We don't have to dance, We don't have to smile, We don't have to make friends…       Припев сперва даётся чуть легче. Я определённо вхожу во вкус. Тембр потихоньку набирает обороты.       Погружённые в матовый вечерний полумрак безлюдные улочки окраины мегаполиса исключительно сопутствуют плавно увеличивать быстрое звучание заученных наизусть слов композиции, изливающихся из осушенных губ болезненно-светлыми воспоминаниями. И без того ясно, с кем конкретно оные связаны. — It's so nice to meet you, Let's never meet again. We don't have to talk, We don't have to dance, We don't have to da-ance!       О да, я в действительности угодила в свой персональный Ад.       Согнувшись в хребте, завершаю знакомые строчки на сиплой, рваной ноте. Отчётливо осознавая, что тепловатые капли всё-таки щекочут кожу лица, скатываясь вниз к подбородку.       Проклятье. Одним кофе тут не обойдёшься. Кажется, я догадываюсь, куда после пакования вещей будет пролегать моя дорога. В тот сорт заведений, к каковым я уже давненько примерялась.       В грёбаный бар. Хочу утопиться в горечи.