Сказ о сладкой Правде и горькой Лжи

      Я таращилась в окно отрешённым взором, пока рядом о чём-то негромко, назидательно увещевала медсестра, которая ранее сделала мне некий укол. Меня абсолютно не интересовала её речь.       Не помню, как попала сюда, в светлую одиночную палату. Не помню, когда меня успели переодеть в тонкую больничную пижаму.       Не помню, как мне ещё там, на станции метро, с горем пополам ввели, наверное, лошадиную дозу седативного средства. Не помню, сопротивлялась ли я чужой помощи, исступлённо извиваясь в конвульсиях на ледяном полу подземки и завывая не хуже раненной собаки.       Я. Ничего. Не. Помню.       Помню лишь непростительный грех, каковой совершила буквально собственными руками. Пусть клялась и божилась самой себе, что вопреки своему проклятому имени никогда не стану причиной чьей-нибудь гибели. Грош цена моим пустым словам теперь.       За грудиной зияла удушающая пустота. После того, как мой протяжный неистовый вопль прервался из-за подействовавшего успокоительного, вколотого мне прибывшими медиками, я вообще перестала чувствовать.       Обмякшее на койке тело застыло в статичном, почти не меняющемся полусидячем положении, опираясь спиной на подушку позади. Совершенно безразличный ко всему взгляд практически закрытых очей был скошен исключительно в направлении оконной рамы попросту потому, что его необходимо хоть куда-либо деть.       Эмоции банально иссякли. Желание стремиться к чему-нибудь истлело.       Я — просто полая оболочка без души. Внутри ничегошеньки не осталось. Мне элементарно нечего испытывать. Я не помню, как это делается.       Я — убийца. Омерзительное клеймо, которое мне вовек не смыть с себя.       Засохшие кровавые капли давно стёрты с кожи на правой пятерне. Но создаётся впечатление, словно багровые брызги до сих пор там. Ибо я буквально физически могу ощутить, как они жгутся, будто в те точки тыкают раскалённой иглой.       А ещё… особенно отчётливо я помню преисполненные отчаянной мольбы серые глаза, так и зрящие в душу. Они будут являться мне в кошмарах. Однако спать я нынче не собираюсь. Я вообще ничего не собираюсь делать. Попросту существовать. Но не жить, нет.       Даже дышать не хочется, ежели честно. Только рефлекс и помогает диафрагме с грудными мышцами совершать регулярные плавные движения.       Не ведаю, сколько времени прошло с давешних невообразимо ужасающих событий. Час? Два? А возможно, и вовсе целые сутки. Не знаю. Мне всё равно.       Всё равно мне было и когда предварительно учтиво постучавшаяся медсестра не шибко уверенно оповестила меня о некоем посетителе. Я банально продолжала гипнотизировать просторы за толщей стекла безучастным взором.       Чеканная поступь вошедшего в помещение человека смутно знакома. Однако даже узнавание не отрезвило, не сумело вырвать меня из лап глубочайшей прострации. Не дрогнул ни единый мускул на лице, где наверняка замерло отсутствующее выражение. Мне элементарно всё равно.       — Хватит заниматься самокопанием, проблемная, — с чёткой строгостью тотчас изрёк гость в качестве своеобразного приветствия. Как обычно, данный индивидуум не любит ходить вокруг да около. Сразу непосредственного к делу. Классика. Вестимо, он обязан был нанести визит одним из первых. Он ведь Заместитель Директора, в конце-то концов. Непоколебимый мужской тембр, звучащий со стороны стула для посетителей, через краткую паузу раздался вновь, только на сей раз, казалось бы, немного мягче: — Мы видели записи с камер метро. В том, что там случилось, нет твоей вины, — не без максимально убеждающей интонации сообщил он в довесок. — Ты сделала всё, чтобы уберечь гражданских. Если бы произошёл взрыв, погибли бы сотни людей. Ты смогла это предотвратить. — Оратор на миг смолк, вероятно, по причине нулевой отдачи от того, к кому он обращался. Затем, как померещилось, устало вздохнул на грани слышимости. Уже не столь сурово и решительно, как раньше, добавил, словно бы тщательно подбирая слова в уме: — А всё… что было дальше, это просто несчастный случай, понимаешь?..       Ответа он так и не дождался. Безмолвно удалился прочь ни с чем. Попросту достаточно быстро смекнул, что с настолько неблагодарным слушателем — в лице отстранённо уставившейся в окно меня — каши особо не сваришь.       А мне было по-прежнему всё равно.       Чуть погодя работница медучреждения уведомила меня об ещё одном визитёре, впрочем, не получив никого отклика.       Неспешные лёгкие шажки, сопровождающиеся звонким цоканьем каблуков, затормозили возле всё того же сидения для посетителей. Оное издало едва разборчивый скрип, когда гостья умостилась на нём.       Леди отнюдь не торопилась навязывать беседу. Элементарно сидела и, скорее всего, участливо помалкивала вместе со мною. Каким-то клочком собственной истерзанной на ошмётки души, глубоко-глубоко внутри я была ей даже признательна за сей бесценный дар — побыть в обоюдной тишине. Без пустых разговоров. Без ни-че-го.       Прямоугольный кусочек наружного мира перманентно был единственным, что приковывало моё изрядно рассеявшееся внимание.       Лишь спустя некоторое время она всё же не выдержала воцарившегося меж нами звенящего затишья. Принялась совсем негромко излагать мысли своим мелодичным тоном, будто повествуя сказку на ночь:       — Мне жаль, новенькая. Правда жаль. — Нагрянувшая сюда женщина капельку утомлённо вытолкнула воздух из лёгких. Усмехнулась чрезмерно невесело: — Такая ирония… Мне под силу излечить любое смертельное ранение. Но душу исцелить я не могу. — Она опять весьма горько хохотнула. Через короткое мгновение дополнила практически шёпотом: — Это всегда было и будет самой главной проблемой, не так ли?..       То являлось последней фразой, каковую она произнесла в данной комнате, прежде чем ретироваться спустя пару-тройку минут заново возвратившейся гнетущей тишины.       Риторический вопрос остался без какого-либо ответа. Ведь мне до сих пор всё равно.       Нещадно щемящие очи неизменно буравили абсолютно индифферентным взглядом скудный пейзаж за стеклом.       Третье объявление о посетителях аналогично было проигнорировано. Как и довольно шумный приход этих самых посетителей, которые решили нанести визит компанией аж из пятерых человек.       Навевает еле уловимый шлейф ностальгического дежавю?       — Привет, сестричка Банси! — чересчур задорно воскликнул кто-то из них прямо с порога. Далее замялся, вероятно, приметил достаточно никчёмный облик возлежащей на постели человеческой оболочки и малость растерянно обронил: — Ой. Ты опять будто с полей вернулась. Выглядишь… — он запнулся на краткий момент, подбирая наиболее тактичный термин, — плохо. Очень-очень плохо, — добавил совсем уж негромко да не столь жизнерадостно по сравнению с самой первой репликой.       — Чш-ш-ш, — молниеносно с предостережением цыкнул девичий голос, явно призывая недавно говорившего ребёнка к молчанию. — Кенджи-кун, не до этого сейчас, — полушёпотом пожурила сия барышня своего наивного товарища, покуда вся команда осторожно забрела в палату, аккуратно захлопнув за собою дверь.       — Окадзаки-сан, как… Вы себя чувствуете? — весьма обеспокоенно, чуток нервозно осведомился другой парнишка, который стоял поближе к той самой дамочке.       Никаких пояснений про самочувствие ему в ответ, естественно, не последовало, что вынудило оратора исключительно печально вздохнуть на грани слуха. Определённо, ныне он тоже испытывал яркое ощущение дежавю.       Через несколько секунд явно неловкой для гостей паузы слово вдруг отважился взять третий юноша в данной дружной компашке:       — Вам… не стоит так переживать, Окадзаки-сан, — по традиции вежливо начал он. — Ведь Вы ни в чём не виноваты, — заверил чрезвычайно твёрдо, жутко убеждённо. А потом не менее уверенно дополнил: — Тот, кто это всё затеял, оказался слишком непредсказуемым. Это только его вина, а ни в коем случае не Ваша!..       Впрочем, его отчаянная потуга достучаться до тела на больничной кровати отклика не возымела. Теперь всем пятерым визитёрам стало определённо гораздо неуютнее из-за затягивающегося гробового затишья.       — Бан-сан, — с коробящей жалостью лишь сумела выдохнуть первая барышня.       — Она не ответит. Попросту не может, — внезапно совершенно глухо констатировала очевидный факт доселе безмолвствующая девочка, каковая находилась подле провалившегося с дипломатическими переговорами парня. Лаконично изрекла не без щепотки тоски в интонации: — Пойдёмте. Медсестра сказала, что её нельзя сильно тревожить. Иначе всё повторится снова. Пока ей лучше просто побыть одной.       И мудрым речам второй юной леди в группе подростков вняли. Они ушли восвояси, сыпля на прощанье бессмысленными пожеланиями скорейшего выздоровления. Однако я никак на сие не отреагировала.       Мне всё равно.       Следующий воистину незваный гость заявился сюда неожиданно и без чьих-нибудь предупреждений. Просочился в здание незамеченным, не иначе.       Впрочем, я не намеревалась обращать и толики внимания на того, кому взбрело в головёшку припереться в данное помещение. Меня это всё не волновало ни на грамм.       Он неспешно пошагал к стулу да, шелестя полами длинной одежды, без зазрения совести звучно плюхнулся на него.       — Да уж… — задумчиво протянул визитёр спустя недолгое мгновение молчания. — Что за зрелище?.. — прокомментировал непринуждённо, наверняка подразумевая слово «жалкое» для характеристики картины, которую он сейчас созерцал. — Демон даже почти пальцем не пошевелил, а наша вечно упёртая Птичка уже оказалась повержена. Это очень даже в его стиле, — оратор как-то не шибко весело хихикнул. Засим без особого интереса, преимущественно саркастично полюбопытствовал: — Хех, нелегко играть по чужим правилам, а, Бан-чан? Особенно, когда одолеть соперника тебе попросту не по плечу. Забавно… По поверьям, Вестницы смерти издают свои страшные крики конкретно перед чьей-либо гибелью. В твоём же случае всё проистекало наоборот.       Правда, попытка растормошения с помощью излюбленного дразнящего приёма аналогично не прокатила.       — Очень жаль, конечно, что обстоятельства сложились именно так, — повздыхал он якобы сокрушённо, с откровенно ненатуральной грустью. А дальше уже более живо уведомил, по-видимому, постаравшись прибегнуть к ободрению: — Зато благодаря этому инциденту Агентство теперь в курсе того, как выглядит наш противник! Он засветился на камерах наблюдения среди толпы рядом с центром событий.       Естественно, его увещевания не нашли отклика. Нерушимая тишина заново заполонила комнату. На сей раз её прервал чужой вздох, каковой имел вполне искренние, пускай и едва различимые нотки сожаления.       — Эх, вижу, ты не слишком-то расположена вести диалог. — Пришедший сюда персонаж немножко неохотно поднялся на ноги да крайне неторопливо направился на выход. По дороге к дверному проёму не без отчётливого предостережения во вкрадчивом тембре посоветовал: — Но я всё-таки настоятельно рекомендовал бы тебе прийти в форму поскорее. Поскольку всё произошедшее — явно недобрый звоночек. Что-то грядёт, и нам всем стоит быть готовыми к любому новому ходу врага. Партия ещё не окончена.       Разумеется, для него всё творящееся вокруг — простая игра. Кто бы сомневался. Безусловно, он рассчитывает исключительно на победу. На свою победу.       — Поэтому выздоравливай побыстрее, Бан-чан. Пока не стало совсем поздно, — с расстановкой завершил он настолько бесцельный проникновенный монолог ровно перед тем, как створка двери стукнула у него за спиной.       Меня ни капли не заботила убеждающая тирада покинувшего сие помещение индивидуума.       Ибо…       Мне. Всё. Рав-но.       О, оставьте меня в покое, Бога ради. Позвольте мне просто-напросто существовать! Поскольку после свершения чудовищного греха жить я банально недостойна.       Однако покой мне, похоже, будет лишь сниться (ежели я вообще сумею когда-либо уснуть, что сомнительно).       По коридору, ведущему к моей палате, эхом разнеслась вальяжная, гулкая, неумолимо надвигающаяся поступь, сопровождающаяся аккомпанементом из громких возмущённых возгласов. Кажется, кто-то недурственно так собачился со строгой медсестрой, ни при каких условиях не желающей, чтоб некую пациентку вновь беспокоили понапрасну.       Меня это, в принципе, ни разу не тревожило. Безоблачное голубое небо, маячащее за застеклённой оконной рамой, перманентно было единственным, что привлекало мой размытый, апатичный взор.       Вероятно, сотрудницу госпиталя новое действующее лицо благополучно побороло в упорном противостоянии, веско урезонило и мастерски переспорило. Ибо дверь, смачно бабахнувшись о стенку, со всего маху отворилась. Без намёка на корректный предварительный стук. Причём прямо с ноги, наверное.       Я даже бровью не повела, по-прежнему пялясь в одну точку.       Мне всё равно. Было, есть и будет.       Бестактный вторженец моментально принялся декларировать звонким голоском, как только лихо перескочил порог:       — Здоров, непутёвая! — Осёкся, притормозив чуть поодаль, наверняка по причине того, что в ответ ему приветствий адресовать никто не намеревался. Да и должного внимания визитёру уделять не собирались. Растягивая гласные, он с явственным озорным упрёком резюмировал: — М-да, ну у тебя и видок, конечно… Опять ты мрачнее тучи! И не надоедает быть такой занудой, а?       Вопреки ожиданиям, успехом его завуалированная попытка к хотя бы какой-нибудь эмоциональной встряске не увенчалась. Посему болтливому оратору нагрянуло в гениальную черепушку резко сократить дистанцию да по-хозяйски бесцеремонно бухнуться на край постели в области ног людской оболочки, праздно возлежащей там.       Пружины матраца пронзительно скрипнули под его весом. Тело на койке даже шелохнуться не удосужилось.       Невоспитанный гость поёрзал в потугах умоститься покомфортнее, заодно снова породив мерзкий металлический скрежет. Посопел шумно да жутко недовольно, абсолютно точно раздосадованный тем, что присутствием Его Величества столь открыто смеют пренебрегать, не проявляя необходимого уважения. Потом, ожидаемо, от нечего делать взялся активно шебуршать этикетками собственных обожаемых пожитков у себя в поистине бездонных карманах. Судя по звуку, всё же выудил из закромов на свет Божий некую очередную конфету.       Внезапно буквально громоподобный в таком затишье шорох перекочевал непосредственно ко мне. Вместе с ловкими движениями тонких пальцев вплёлся в мои безвольно сложенные в районе бёдер ладони, оставляя там шуршащую твёрдую вещицу овальной формы.       — Эй, возьми-ка вот это! — не без типичной капризной категоричности оглушающе рявкнул посетитель, параллельно немного наклонившись ко мне. Проворно убрал горячие ручонки восвояси, тем не менее, аккуратно задержав их на практически оледеневшей коже моих кистей чуток дольше, чем следовало бы. Однако даже сие не помогло. Бережные прикосновения меня нынче совсем не волновали. Как и не волновал чужой дар в чересчур расслабленной пригоршне. Расщедрившийся персонаж тем часом неустанно тараторил: — Тебе ведь вроде всякие ядрёные штуки всегда помогали. А мне она как раз на днях опять совершенно случайно попалась с другими в пачке, вот и всё!       Никакой реакции.       Исключительно немигающий, окутанный плёнкой тотального безразличия взор, устремлённый в одном-единственном направлении, да максимально меланхоличное выражение на физиономии.       Долгое молчание и отсутствие желаемого эффекта от недавнего поступка определённо страшно не понравились визитёру. Поскольку он как-то то ли раздражённо, то ли бессильно запыхтел, наверняка в придачу надувшись, аки мышь на крупу. Чрезвычайно укоризненно, с некими нотками порицания возопил:       — Блин, ну хорош загоняться уже, серьёзно! Подумаешь, натворила ты делов! Что в этом такого? Все люди в мире ошибаются!.. Ну, кроме меня, естественно! — на данной фразе он сто процентов горделиво задрал свой острый лисий нос к потолку, напыщенно упиваясь собственной гениальностью да самолюбием до кучи. Дополнил, как показалось, слегка назидательно и с преувеличенной неохотой: — Но это ж не повод сразу опускать руки, зарываясь в депрессии по самые уши. Пока ты дышишь, всё можно изменить и есть возможность загладить любую вину!.. — Далее немножко заискивающе, якобы лениво протянул в финале своей воистину отрезвляющей тирады: — Разве тебе это не известно, Ока-сан?       Нечто тренькнуло в черепной коробке, словно бы потревоженный ветром колокольчик.       Веки медленно моргнули, распахнулись чуточку шире, нежели раньше. Взгляду тотчас возвратилась контрастно-яркая фокусировка, будто туманную пелену вздёрнули кверху, аки занавес. Все цвета в поле зрения стали почти невыносимо чёткими.       Его слова…       «В том, что там случилось, нет твоей вины».       «Мне жаль, новенькая. Правда жаль».       «Вам… не стоит так переживать, Окадзаки-сан. Ведь Вы ни в чём не виноваты».       «Очень жаль, конечно, что обстоятельства сложились именно так».       А в противовес всему этому:       «Подумаешь, натворила ты делов!»       И ещё:       «Пока ты дышишь, всё можно изменить и есть возможность загладить любую вину!..»       О, я не желала адвокатов для моего кошмарного преступления. И я не хотела чужой жалости, нет. На дне своей измученной души я банально жаждала, чтобы мне дали узреть хоть мизерный просвет надежды на то, что содеянный мной ужасный грех можно хотя бы как-нибудь искупить. А сейчас… именно это и произошло.       Невзирая на изрядно затёкшую шею, осторожно, словно в полусне, повернула голову к сидящему ко мне в пол-оборота человеку, который порой по привычке нетерпеливо притопывал ножкой. В искреннем неверии сосредоточила взор на отчего-то сразу же разулыбавшейся да удовлетворённо сощурившейся моське напротив, а затем плавно опустила его вниз, к водружённым на бёдра ладоням.       В пригоршне ярко алел тихо шарудящий пёстрой обёрткой, до боли знакомый мне леденец.       Под рёбрами щемяще ёкнуло. Что-то гадкое против воли подкатило к горлу. Подбородок судорожно затрясся, как и устеленные сухой коркой саднящие уста. Обзор предательски заслонила уже отвратительная влажная завеса.       Я не проронила ни единой слезинки даже во время того инцидента, это правда. А теперь плотину эмоций по доподлинно неясной причине вновь элементарно прорвало. Но уже в абсолютно ином ключе.       Нет. Нельзя, чтоб он видел. Нельзя демонстрировать это настолько напоказ.       Однако сдержаться тоже нельзя.       Крепко зажмурилась. Интенсивнее стиснула челюсти, издав сквозь зубы некое подобие скулящего всхлипа. И покуда обжигающие капли моего давшего крупную трещину самоконтроля ещё не заструились по щекам из глаз, я не нашла ничегошеньки лучше, кроме как с резкостью податься навстречу вытащившему меня в реальный мир Великому сыщику.       Ибо сейчас поддержка была нужна уже конкретно мне. Он ведь не откажет в этом жалком проявлении слабости своему непутёвому телохранителю?..       Приникла к твёрдому плечевому суставу визави, заливая ткань его накидки всё же хлынувшей из очей солёной влагой. Обхватила различимо дрожащими верхними конечностями странно напрягшееся тщедушное тело.       Поскольку ухо того, к кому я попросту рухнула в объятия, находится на мизерном расстоянии, в громкости нет особой надобности.       Практически по буквам, на грани слуха, хриплым шёпотом выдавила с отчаянной мольбой:       — Помоги… мне.       Потому что я не справляюсь в одиночку. Потому что я нестабильна. Потому что мне безумно тяжело без тебя. Потому что моя душа нуждается во спасении как никогда. Потому что я жажду узреть свет. Снова…       Так, прошу, позволь мне увидеть его вновь! Ведь я согласна даже сгореть дотла под данными убийственно палящими лучами.       С ответом он думал недолго.       — Дык я сюда за этим и пришёл, вообще-то! — не без эфемерной укоризны чересчур патетично возвестил Рампо Эдогава, заодно аккуратно положив пятерню мне на талию, скорее всего, дабы я не потеряла равновесие и ненароком не свалилась с кровати. — Персонально для тебя топал в такую дальнюю даль, Ока-сан. Цени! — по традиции спесиво потребовал совсем уж как-то обрадованно зазвеневшим тоном.       — Ох… — только и сумела я приглушённо выдохнуть ему в плечо, параллельно буквально захлёбываясь безмолвными рыданиями да периодически мелко подрагивая. Засим едва слышно и прерывисто, аки беспрестанно повторяющуюся мантру, в исступлении сипло зашептала: — Спасибо. Спасибо. Спасибо тебе. Спасибо. Спасибо, спасибо, спасибо…       Нежданно-негаданно налившийся пуще прежнего обострившимся изнеможением организм заставил мои мышцы постепенно обмякнуть. Веки плавно сомкнулись, смаргивая со взмокших ресниц остатки горячих капель. Ладони соскользнули с худощавой спины подозрительно сохраняющего статичную позу детектива, а обессиленные руки плетьми свесились книзу.       Но перед погружением во мглу дрёмы изо рта вместе с бесшумно вытолкнутым из лёгких воздухом напоследок вырвалось очередное, уже совершенно вялое:       — Спаси…бо.       Отныне мне вовсе не всё равно.

***

      Заглянувшая в палату ради проверки состояния пациентки медсестра получила возможность лицезреть нехило удивляющую картину: доселе ни на что не реагирующая, потерпевшая лишь психологически особа… в сидячем положении на койке мирно спала в объятиях у её давешнего беспардонного посетителя.       Он медленно повернул голову на звук отворившейся двери. По-лисьи ухмыльнулся чему-то своему. Осторожно поднял кисть на уровень губ, прислонив к оным указательный палец в жесте, призывающем к соблюдению тишины.       — Тс-с-с, — издал еле уловимо да неимоверно довольно прищурил сияющие малахиты глаз. — Она только-только уснула. Не тревожьте её.