Леди Долохова. Великая война.

Осень 2018 года, особняк Леона де Рогана в Париже        Когда в октябре Дельфини Слизерин де Роган уезжала из Британии во Францию, её сопровождал почётный эскорт. Леон де Роган тщетно пытался припомнить, когда именно он согласился на то, чтобы помимо жутковатого телохранителя супруга захватила с собой целую свиту. И всё же её сопровождал «ещё один верный человек» Паркинсон с семейством — бледной нервной женой и вопящим младенцем. Альциона Яксли — молоденькая компаньонка, шумная и говорливая. И зачем-то ещё Малфой, якобы с целью уладить кое-какие договорённости касательно международной торговли. О Люциусе Малфое французский министр давно слышал, и прекрасно знал, что этот человек кого угодно обведет вокруг пальца. По всему выходило, что Темный Лорд пожелал укрепить позиции дочери, окружив её доверенными людьми. Но с какой целью? Какую игру он замышляет?        Сразу по прибытии домой Леон позаботился о том, чтобы ко всем людям Дельфини были приставлены соглядатаи. Семейству Паркинсонов предоставил апартаменты недалеко от собственного особняка, чтобы те были поблизости, под присмотром. За Люциусом Малфоем, остановившемся в собственном великолепном доме недалеко от Булонского леса, тоже следили очень тщательно, даже его почту просматривали. Яксли пришлось отвести комнату в особняке де Рогана, благо, это было монументальное строение с множеством свободных покоев. К счастью, девушка часто пропадала на квиддичном стадионе, а потому не сильно мозолила глаза. С Лестрейнджем было сложнее всего. Хотя он поселился в особняке Леона, заняв одну из гостевых спален, и де Роган очень редко пересекался с ним в своём огромном жилище, у него постоянно было ощущение, что Лестрейндж находится рядом и следит за ним. Это, откровенно говоря, бесило. Леон много работал, возвращался домой поздно, но, когда всё же у него выдавалось свободное время, он хотел чувствовать себя комфортно и спокойно. Когда же поблизости был этот человек с холодными зелеными глазами, расслабиться было невозможно.        Однажды Леон всё же осмелился спросить: — Моя дорогая, неужели вашему Лестрейнджу обязательно жить именно с нами? Можно было бы подобрать для него удобное жилище совсем рядом… — Он ведь мой телохранитель. Ему полагается быть рядом, — отрезала Дельфини.        Леон тяжело вздохнул и тоскливо посмотрел на супругу. Она сидела за туалетным столиком и расчёсывала длинные густые волосы серебряным гребнем. В Париже они тоже спали в разных комнатах, и де Рогана это уже начинало напрягать. Что, если Лестрейндж доложит Темному Лорду, что в семье его дочери разлад? Что, если Темный Лорд сочтёт их брак неудавшимся? Да и просто стоило бы иметь с супругой более близкие отношения, хотя бы в стратегических целях. Глядишь, станет известно, зачем она притащила с собой столько соотечественников.        Де Роган покосился на своё отражение в большом зеркале на стене. Он ведь был ещё очень интересным мужчиной, и имел большой успех у противоположного пола. И любовником он был неплохим. В общем-то, абсолютная холодность жены била и по мужскому самолюбию. Пора было что-то менять! — Моя дорогая, могу ли я сегодня остаться в вашей спальне? — проговорил Леон, с трудом подбирая слова.        Невидимая стена, возведенная Дельфини между ними, казалась непрошибаемой. Леон чувствовал себя сопливым мальчишкой, не зная, как к ней подступиться. А ведь он всегда умел найти подход к самым разным женщинам!        Дельфини обернулась, перекинув блестящие локоны на спину, и удивленно вздёрнула бровь. На её губах играла ухмылочка. — Не сами ли вы хотели иметь отдельную спальню? — не без сарказма поинтересовалась она.        Леон схватился за внезапную догадку. Ну, конечно, она с чисто женским жеманством обижалась на то, что он стал спать отдельно! И поэтому всё больше отдалялась! По началу, разумеется, природная стыдливость не позволяла Дельфини раскрыть свой темперамент, а потом он сам невольно оттолкнул её. — Я не хотел тебя тревожить понапрасну, ведь я так часто поздно возвращаюсь и иногда храплю, — заговорил Леон уже другим тоном, более уверенным, но мягким.        Приободрённый мыслью о том, что он вовсе не противен супруге, мужчина приблизился к ней. Взгляд Дельфини, тяжёлый и выжидающий, жёг его. — Но, в конце концов, мы женаты, — добавил он, осмеливаясь положить руку на хрупкое плечо супруги. — В самом деле? — улыбнулась та.        Леон едва подавил в себе желание одёрнуть руку. Мерлин и Моргана, всё же было в его жене что-то такое, от чего становилось не по себе. Её глаза имели слишком странное выражение, даже когда девушка улыбалась или смеялась. Но нет, он взрослый мужчина, он не будет поддаваться глупым суевериям, заставит себя забыть о том, чья она дочь, и постарается наладить отношения с супругой. Она ведь красива, это не так уж и сложно. — Так я могу остаться? — спросил он, выдавливая улыбку. — Ваш верный Лестрейндж не прикончит меня на утро?        Глаза Дельфини удивленно расширились. — Не представляю, почему мой милый Руди так вас пугает, — сказала она. — Стоит мне коснуться тебя, Дельфини, и милый Руди смотрит на меня так, словно намеревается отсечь мне руку, — заметил Леон.        Дочь Волдеморта вдруг заливисто и радостно рассмеялась. Леон, слегка удивленный, решил закрепить успех и продолжить шутку. — Да-да, моя дорогая, когда я провожал вас в спальню, его взгляд жёг мне спину. Там не осталось дыры, посмотрите-ка?        Леон, продолжая шутить, повернулся к Дельфини спиной. Девушка же вдруг вскочила на ноги и так крепко обняла его, что министр от неожиданности вздрогнул и в неверии опустил взгляд на тонкие руки, стиснувшие его грудь кольцом. — Придётся тебе остаться, дорогой супруг. А то вдруг Рудольфус караулит под дверью, — прошептала Дельфини ему на ухо грудным, бархатистым голосом.        Ошарашенный такой переменой, Леон всё же ощутил прилив желания от одного этого шепота. И, довольный собой, решил, что замечательно пошутил, раз его молодая жена так воодушевилась. Посмеиваясь, он через плечо покосился на Дельфини, которая лукаво улыбалась. — Ждите меня, я зайду в ванную, — довольно властно сообщила она, и буквально упорхнула в смежную уборную.        Леон, не веря в свою удачу, разделся, сложив вещи на стул, и опять мельком взглянул на себя в большое зеркало, которое заверило его в том, что господин в прекрасной форме. Министр и без того был в этом убежден, поскольку оставался подтянутым и крепким, разве что самую малость раздался в талии с годами.        Услышав, что плеск воды в ванной стих, Леон поспешил лечь в кровать под одеяло и, не желая смущать супругу, приглушил свет ночников так, чтобы спальня едва освещалась мягким золотистым светом. Дверь ванной отворилась, и на пороге появилась Дельфини. Леон даже рот открыл: она была абсолютно обнажена и, безусловно, прекрасна. И не обременена стеснительностью, вопреки его ожиданиям, хотя количество их соитий можно было перечесть по пальцам одной руки.        Леон потерял дар речи, глядя на супругу. Сложена она была великолепно, вне всяких сомнений. Может, слегка худощава, но фигура женственная и соблазнительная — упругая грудь красивой формы, узкая талия и округлые бедра. И движения плавные и грациозные, полные достоинства. Леон, облизнув пересохшие губы, подумал о том, что это вполне нормально, что такую девушку надо завоёвывать. Она принцесса, ей и полагается быть своевольной, знать себе цену.        Дельфини подошла к постели и, взяв одеяло за край, отбросила его в сторону. Скользнула по телу Леона сосредоточенным, решительным взглядом. Министр приподнялся на локтях, подобравшись от неожиданности. Но Дельфини надавила на его плечо, вынуждая мужчину откинуться на подушку, и забралась на кровать. Затем перекинула ногу через него и села сверху, выжидательно глядя на полувставший член.       Леон взял на себя смелость сказать: — Это работает не совсем так. — И всё же супружеский долг надо исполнить, — припечатала Дельфини.       Министр тяжело вздохнул. И как в его благоверной может сочетаться девичья неопытность и такая решимость, с которой впору идти на приступ крепости? Он взял жену за плечи и мягко притянул к себе. Поцеловал, хотя Дельфи ответила не сразу и с неохотой. Скользнул руками по бархатистой коже вдоль тела жены. Член начал твердеть. Леон собирался было перекатиться, чтобы оказаться сверху и покрыть благоверную ласками, но Дельфини вдруг отстранилась и опять села над ним. Взяла в руку его достоинство и направила в своё лоно. — Не так быстро, мы ведь только начали, — попробовал возразить Леон. — Осторожнее, медленнее… Мы куда-то спешим?       Было сухо и слегка больно, но ещё хуже было ощущение, что имеют его, а не наоборот. Словно они собрались тут по делу, и вопрос чисто деловой — надо, и всё. Этого Леон уже не мог стерпеть и всё же вынудил Дельфини сменить позицию, оказавшись сверху. — Позвольте сейчас мне взять инициативу в свои руки, — нетерпеливо сказал он, смачивая пальцы, а затем и головку члена слюной. — Меня возьмите, наконец-то, — вздохнула Дельфини.       Леон сделал то, что от него требовалось. Хотя всё равно не покидала напряженность. Дельфини вроде бы нравилось, по крайней мере, стонала она довольно громко и протяжно. — Мы перебудим весь дом, — даже сказал он в какой-то момент.       Дельфини только загадочно улыбнулась и, разрумянившаяся, с горящими глазами, сама притянула его к себе.       Леон мог гордиться собой — его жена достигла удовольствия. Или сделала вид, по крайней мере. После соития он обнял было благоверную, но та недовольно отпихнулась локтем и подвинулась подальше. — Жарко, — объяснила она, и откинула волосы со спины на подушку.       Леону показалось, что на шее жены есть какая-то отметина. Чуть ниже линии волос. Без очков он видел не очень хорошо, и списал всё на родимое пятно. Странно, что раньше не замечал. Хотя много ли раз он видел супругу спящей?       Так или иначе, Леон де Роган был доволен собой и засыпал с чувством выполненного долга.       А вот Рудольфус Лестрейндж не сомкнул глаз в ту ночь. Случайно ли, специально ли, но его спальня находилась ровно под спальней Дельфини, и через вентиляцию он слышал и скрип постели, и протяжные стоны. Он метался по своей спальне, как раненый зверь, и наконец-то, накинув поверх пижамы халат, выбежал в коридор, а оттуда на первый этаж — в гостиную. Но и там ему казалось, что он всё слышит.       Душа рвала свои оковы, горела, пылала. В пепел обращались все иллюзии. Он ревновал. Ревновал до скрежета зубов, до темноты перед глазами. Боль становилась почти физической. И это была совсем не родительская ревность, какую мог бы испытывать человек, видя, как его любимое дитя отдаляется. Не присущая всем отцам легкая ненависть по отношению к мужчине, который смеет что-то делать с его девочкой.       Рудольфуса Лестрейнджа всего трясло. Потому что это была самая настоящая ревность мужчины. Собственническая, безумная, от которой кровь вскипала в жилах.       Боясь не совладать с собой, Рудольфус, шатаясь, как пьяный, подошёл к шкафчику в углу гостиной, где, как ему было известно, хранился кое-какой алкоголь и стаканы. В том числе, уже початая бутылка огневиски. Налив себе на два пальца, Рудольфус выпил залпом. Сердце продолжало гулко стучать в висках.        Время он не засекал, но точно провёл в гостиной несколько часов. Выпил ещё два стакана, тупо глядя в камин. На смену режущей, острой боли, пришло какое-то отупение. Рудольфус был словно оглушён. Силой своей ревности, осознанием её природы, глубиной горя. И так он должен проводить свои дни? Но ведь это смерти подобно — слышать, как Дельфини, его Дельфини, с этим… С этим де Роганом…        Он умирал уже много раз, в ту пору, когда Темный Лорд увёл у него жену. Но было ли тогда настолько больно? Нет. Беллатрикс никогда не принадлежала ему настолько, как Дельфини. И они не были настолько близки в то время, уже потом стали друзьями. И всё равно он агонизировал. А теперь ведь будет во сто крат хуже, и легче сердце вырвать, чем переживать эти предсмертные корчи раз за разом!        А ведь она сделала это специально. Потому что он посмел не отвечать на её чувства. Потому что всё ещё держался. Вот уже месяц они жили во Франции, и месяц Рудольфус выдерживал натиск Дельфини. Это было очень сложно, поскольку каждая её улыбка, каждый взгляд, каждое движение манили и обещали. Он сдерживался только потому, что цеплялся за свою порядочность. Не позволял себе посмотреть правде в глаза только потому, что считал это неправильным. И Дельфини, видя, что он держится, пошла на отчаянный шаг. Хотя для этого ей пришлось и через себя переступить. Или нет? Стонала она вполне убедительно. И оглушительно громко.        Рудольфус Лестрейндж поморщился и встряхнул головой, желая выкинуть оттуда воспоминания об этих бесстыжих стонах, которые кинжалами врезались в его сердце.        Рука легка на плечо Рудольфуса, и он вздрогнул. Резко поднял голову. У его кресла стояла Дельфини, в красивом ночном пеньюаре, с распущенными волосами. Глаза её отливали жестоким триумфом. Рудольфус поймал себя на том, что издал прямо-таки мученический стон. Тихий, едва слышный, он слетел с его губ и утонул в ночной тишине особняка. На большее он был неспособен, поскольку рана оказалась слишком тяжелой. Может быть, даже смертельной. — Нет, Рудольфус, это не смертельно, — негромко проговорила Дельфини, поглаживая его по волосам с нежностью, никак не вяжущейся с холодом её голоса.        Он понял, что настолько не в себе, что даже ум его совершенно открыт. Дельфини применяет легилименцию с такой легкостью, что он даже не замечает. В отчаянии Рудольфус перехватил руку принцессы, но прикосновение к её коже обожгло словно каленым железом. Метафорически, конечно, но всё же это и впрямь причиняло боль — дотрагиваться до неё и знать, что не можешь себе этого позволять…        Рудольфус поднялся на ноги и Дельфини шагнула к нему. Слишком близко, слишком хорошо ощущается её дыхание на шее… — Я тебе позволяю это, Рудольфус, — вновь ответила она на его мысли. — Чьё ещё позволение тебе нужно? Не моего же мужа, который сейчас мирно смотрит свои сны?        Лестрейндж смотрел на её губы, столь легко произносящие такие крамольные слова, и словно попадал под гипноз. Хотелось бы верить, что дело в огневиски… Потому что желание схватить её, прижать к себе, накрыть эти божественные губы своими губами становилось просто невыносимым… Даже невзирая на тот факт, что Дельфини являлась его мучительницей в тот момент. — Сделай то, что хочешь. То, что ты должен. Иначе каждую ночь ты будешь слышать то же самое, — прошипела Дельфини, делая ещё шаг, хотя, казалось, быть ближе уже невозможно.        Рудольфус чувствовал жар, идущий от её тела, а яд её слов сводил с ума. Мерлин и Моргана, Великий Салазар, что это за безумие, поглотившее его? Что он делает? Почему склоняется к ней? — Ну же, ведь только ты имеешь на меня права, — прошептала Дельфини почти в его губы.        Словно пелена закрыла взор. Руки сжали её плечи с отчаянием, с которым утопающий хватается за спасательный круг. Губы впились в податливые, мягкие уста. Дельфини в ответ обняла его крепко и цепко, её тонкие пальцы буквально впились в его спину.        Какие нежные, мягкие губы, какие сладкие на вкус… Упоение, исцеление… Единственная желанная, свет его жизни, смысл его существования… Его принцесса, его девочка, его венценосный авгурей… Его всё.        Оторвавшись, Рудольфус даже пошатнулся. Что же он делает? Что за безумие его обуяло? Дельфини, она же ему как дочь, она же его ребёнок… Чувство стыда и боли пронзило грудь, захотелось оказаться за сотни километров, где её нет рядом. Что он творит? Это ведь невозможно, запрещено!        Рудольфус обнаруживает себя опять в кресле, бессильно и безвольно обнимающим ноги Дельфини. Она стоит перед ним и гладит по волосам. На её губах, раскрасневшихся и влажных, сияет улыбка победителя. У него нет сил сопротивляться её чарам и нет сил остановиться. Он припадает губами к горячему бедру за тончайшим слоем муслина, и замирает у её ног. Слишком много огневиски, слишком сильная легилименция, путающая мысли, слишком красивая Дельфи.  — Я ведь говорила, мой милый Руди, что это неизбежно, — переливается бархатом голос. — Помни, кто я. Не пытайся сопротивляться. Ты — мой, так же, как и я — твоя.        С той ночи меняется всё. Ещё не перейдя последнюю черту, они уже связаны чем-то общим. Как заговорщики. Отношения уже не те, что раньше. Они стали ещё ближе.        За завтраком Рудольфус сперва старается не встречаться взглядом с принцессой, или, по крайней мере, почти не смотреть на неё. Но Дельфини так настойчиво ищет его взгляда, что приходится сдаться. Её глаза стали теплее. Она опять больше напоминает Беллу, чем Темного Лорда. Рудольфуса этот взгляд словно согревает, и он невольно нежится в его лучах.       Леон ничего не замечает. Как обычно, он уже за завтраком просматривает почту и свежую газету. Глаза бегают по строчкам. Только раз или два между письмами он косится на жену и самодовольно улыбается. Поверхностный человек, он считает, что она — его из-за одной единственной ночи? Рудольфуса это убивает. Ведь надо быть слепым, чтобы не понимать: Дельфини никогда не будет принадлежать кому-то. Даже ему самому, пусть сейчас она и думает иначе.       А всё-таки помимо убийственного чувства стыда, Рудольфуса распирало щемящее чувство восторга. Поцелуй длился всего мгновение, но этого было достаточно, чтобы в душе проклюнулся росток надежды. В поцелуе было обещание новой жизни и скорого счастья. Рудольфус старательно пытался задушить в себе эти сумасшедшие чаяния. Он боялся надеяться на что-то, ведь всё происходящее было чистой воды безумием. Рудольфус Лестрейндж не удивился бы, если бы Дельфини вдруг прозрела и сама удивилась собственному увлечению. Собственно, Лестрейндж не сомневался в том, что однажды так и случится.       И всё равно надежда озарила всё его существо! И стала крепнуть с каждым днём. Ощущение было, как в детстве перед Рождеством. Когда каждый новый день приближал получение вожделенных и гарантированных подарков. Рудольфус не заметил, как сам стал искать намёки в жестах и словах Дельфини, сам стал стремиться быть подле неё. И, вполне закономерно, он жутко раздражался, когда рядом вилась Альциона Яксли или, хуже того, сам де Роган. Но взгляд Дельфини так и твердил: «Подожди ещё немного».       В конце осени, выходя из столовой после ужина, Дельфини придержала Рудольфуса за руку. Они слегка отстали от Леона, Альционы и нескольких гостей. — На следующей неделе муж уедет на пару дней, — шепнула Дельфини.       Рудольфус не нашёл, что ответить. Только ощутил, как дрожь прошла по телу, а сердце сжалось от нетерпения. Уточнять, что именно будет на следующей неделе, когда Леон уедет, не пришлось.