Контроль

Безумный вопль эхом раздавался в комнате. Боль и ужас от происходящего сводили с ума. Ровно неделю назад Лиам начал терзать его тело и разум, убивая в нём всякое подобие человека. Он уже не чувствовал своё тело. Лишь боль в запястьях, в щиколотках и анальном отверстии напоминали его о том, что он всё ещё жив. Каждый день Лиам насиловал его, выбивал из груди носком ботинка вздохи, каплями воска покрывал свежие раны на груди. Бесконечная боль с корнями вырвала его рассудок. Отсутствие таблеток, которых лишил его похититель, вызвали синдром отмены. Его бросало из крайности в крайность. В одну секунду он мог обвинять его, а в другую — умолять снять оковы. За неделю Лиам смог сломать его, разрушить. Он пользовался подавленым Джеком всеми возможными способами, заставляя чувствовать к нему не только омерзение. Лиам почти не кормил его, справлять нужду приходилось в оставленную рядом «утку». Основным, сводящим с ума источником пищи была кровь Лиама, которую тот безжалостно принуждал пить. Кровь Лиама казалась расплавленным металлом, ожигающим язык, она была невыносимо солёной с кислыми крупицами безумия. И даже сейчас, Лиам пришёл «кормить» его и заодно «наполнить себя» его кровью. Он присел рядом с другом на корточки, медленно и плавно снимая тонким лезвием, созданным для чистки овощей, кожу с большого пальца. — Зачем?.. Почему? — бормотал бледный от страшной потери крови Джек. Он не мог вырваться, не мог отстраниться. Лиам жадно припал к его пальцу и, подобно трубочки для сока, начал высасывать капельки крови, сжимая губами воспаленые края раны, что бы можно было больше поглотить. Он не слышал мольбы Джека. Не замечал его оскорблений. Только маленькие блики в алых каплях имели для него значение. Лишь в боли истина, лишь испытывая боль Джек сможет через боль раскрыть свои глаза, увидеть в нем нечто большее, чем друга. Больше, чем своего похитителя. Лиам считал, что тот не сможет убежать от него, если они станут одним целым. Если он наполнит его тело своими эритроцитами, а Джек наполнит его, то они смогу быть вместе вечно, будучи связанными алыми нитями. Ведь так или иначе, ему не нужна была блеклая душа Нельсона. Он не считал важным расположение его души к себе. Душа, в принципе, имеет свойство увядать, терять эмоции, амбиции и стремления. А тело вечно. И Лиам хотел подчинить к себе его тело, стать единым организмом, что бы эти маленькие, блестящие в свете тусклых фонарей капли смогли связать их друг к другу. Что бы путей отходов не осталось. Разве он много просил? Он всего лишь хотел любви. Он хотел любви Джека. Ему не нужна была натянутая годами дружба. Навязчивые мысли круглыми сутками кружились в его голове, голоса внедрились в его разум, вытесняя всякие эмоции, помимо ненависти и желания поглотить Джека, заменили его мысли, не позволяя думать яснее, чем он должен быть. Они беспрерывно шептали на ухо свои мысли, убеждая его в том, что это истинно важно. Они убедили его в том, что его методы единственно верные. Только так он сможет добиться любви. Он больше не будет страдать от беспечности Джека. Он не позволит ему игнорировать его чувства. — Лиам… — прошептал юноша, когда его друг сделал несколько глубоких порезов на своём предплечье и касаясь ранами сухих, покрытых кожной шелухой губ. — Ты хочешь, чтобы я умер? За что? — Лиам на секунду остановился, услышав этот вопрос, но после незамедлительно прижал к приоткрытым губам свои раны, заставляя глотать кровь, чувствовать его любовь в каплях эритроцитов. — Я умру вместе с тобой. У Джека опускались руки. Не оставалось сил даже на слезы. Да, он страдал анорексией, но как ни крути, у него было свои рамки потребления калорий. Но что же сейчас? Помимо воды, Лиам давал ему только свою кровь. Это было омерзительно, настолько отвратительно, что впервые дни его нещадно рвало. Но он не мог спрятаться, не мог выйти, не мог ничего сделать. Холодные ночи он терпел с трудом, но первую стадию обморожения ног он смог обнаружить. Зима шла своим чередом. Жизнь людей продолжилась в той же реальности. А Джек был в заключении своего экс-друга. Он испытывал боль. Молча позволял ему трахать его тело. Терпел всякие издевательства. Старался не кричать когда Лиам бил его по груди ботинком. Неужели вот так и закончится его жизнь? На коже, стягивающей его рёбра, образовались багровые с элементами синевы синяки. Даже если бы он имел возможность двигаться, он бы не делал этого. Любая дрожь, каждый вздох заканчивались судорогой и болезненными вскриками. Боль достигала своих пределов. И Лиам об этом знал. Он считал, что это справедливо, ведь так же Джек ломал его, принуждал молчать о своих чувствах, манипулировал его эмоциями. Он должен быть наказан. Он должен был стать его частью. Они должны быть вместе, чтобы все это не повторялось. И вот опять, Лиам проник внутрь помещения. Он не спеша подошёл к матрасу, опускаясь на колени. Джек тяжело дышал, красными от беспрерывных слёз глазами наблюдая за перемещениями Лиама по комнате. Что-то в этом изнеможденном образе казалось зеленоглазому притягательным: дерзкий, мрачный, горделивый и строгий Джек лежал на матрасе не в силах даже предложение произнести. Он был сломлен. Через боль он узрел лишь приближающийся конец. Он знал, что противостоять своему другу или заставить услышать — бесполезные действия. Лиам шептал что-то неопределенное, пытался в своих мыслях, прикрикивал на голоса. Джек видел какие противоречивые эмоции окутывают Лиама, как он кривился от страшных мыслей. Джек настолько, насколько это возможно произнёс: — Лиам, это должно было закончиться. Рано или поздно. Так зачем ты так цепляешься? — Ты отверг меня, как ты мог так поступить. Я так долго сдерживался, пытался донести, а ты словно не видел ничего этого, не слышал, — спокойный голос резко сорвался на крик. Джек вздрогнул от оглушающего вопля. Лиам, очевидно, не был в состоянии думать и как-то ответить на вопрос. Но это было неважно. Ведь Джек уже нашёл ответ на этот вопрос. Лиам в одно мгновение содрал с тонких ног джинсы, приступая к очередному неразумному насилию. — Ты должен был дать мне время, — устало прохрипел Нельсон, чувствуя внутри себя чужую плоть. Веки сомкнулись, боль усиливалась. Страдающие слёзы скользили по щекам, падая на поверхность пружинистого матраса. Было ужасно больно. И через эту боль он смог понять, в чем именно он провинился перед своим другом. И он впервые считал себя по-настоящему виноватым.