Возможно, будет больно

       У Майка Уилера было ровно одиннадцать тысяч шуток и язвительных фраз в запасе на дурацкую реплику Лукаса «Неужели малыш Майки снова влюбился?», а когда и они закончились, он просто разбил ему нос. Скандал был небольшой, потому что кто посмеет открывать на тебя рот, если шеф полиции города без пяти твой тесть.        Но проблема была только в том, что женитьба в восемнадцать его не устраивала. Как и не устраивала сама Одиннадцать, которая с возрастом потеряла все своё очарование, кристальную чистоту и невинность в огромных карих глазах. Любую невинность, если быть точнее.        И никто не говорит о том, что потеряла она ее с Майком. Потому что Уилер не прикасался к ней. Не трогал ее, не снимал с неё одежды, не целовал, не хотел.        Был рядом лишь условно, ради понтов и привилегий, которые были необходимы каждому падшему человеку в этом падшем городе. И если иногда в его голове все-таки проскакивали мысли о том, что пора бы уже лишиться девственности и забить на собственную руку, почти иссякшуюся фантазию и журналы, сворованные из какого-то магазина, то перестал жалеть он о своей совести ровно в тот момент, когда на пороге его дома оказался шериф Хоппер со своей очаровательной дочуркой.        — Она беременна, — два слова и несколько лет воздержания в момент становятся спасением.        Закатанные глаза, комбинация из руки и среднего пальца, громкий хлопок дверью перед носами практически-родственников, и все это - вместе с незатейливой, но все-таки правдивой фразой:        — Я не трахал вашу дочь, — и, конечно, с ехидной улыбочкой.        Через девять месяцев цвет кожи ее ребёнка отчетливо даст понять всем окружающим, кто же все-таки это делал. А пока об этом будет знать лишь пара человек.        — Слышала, Одиннадцать залетела, — сказала Макс, и голос ее звучал довольно расслабленно, будто это обычная тема для разговора, будто это то, что знает каждый. Настолько же обычное, как и приветствие во время нового знакомства. «Да, привет, я Макс, мне семнадцать, Одиннадцать беременна, у меня есть сводный брат придурок Билли, и я живу в дыре под названием Хоукинс. А ты как?»        — Ты знаешь, это не я, — а вот голос Майка не звучит так же непринужденно. Спокойно, да, но в нем слышно раздражение, и не потому, что его «невеста» забеременела от кого-то другого, а от того, что его уже конкретно заебали с этим вопросом.        — Расслабься, Уилер, я знаю, кто ей присунул.        — Кто же? — удивленно спросил Майк. Ну, или просто притворился, будто ему не все равно.        — Начинается на мой-бывший-уебок заканчивается на херов-Лукас-Синклер. Не зря я ему не давала, — а вот сейчас это Майка все же заинтересовало. Немного.        — Это паршиво.        — У тебя есть что-нибудь для расслабления?        О, у Уилера есть, у него всегда есть. Потому что Майк - это крыша, которая никогда не протечет. Это человек, которому не жалко подарить пару десятков грамм травы, потому что за это ты можешь безопасно барыжить в туалетах школы и торгового центра, а ещё на заправках. Майк Уилер - второй в Хоукинсе после Хоппера.        Докуривая последний косяк, скрученный дрожащими руками Макс, Уилер прошепчет:        — Пора завязывать.        — Я знаю, херово будет подохнуть в восемнадцать и не увидеть лиц всего города, когда Одиннадцать выйдет с чернокожим ребёнком, — буквы растягиваются сами по себе, а после некоторых слов приходится делать паузы, дабы немного бессмысленно попялиться в потолок.        — Мейфилд, ты красивая.        — Ты говоришь это всегда, когда обдолбишься, — замечает она.        — А что я ещё говорю?        — Что твоя мама плачет каждый раз, когда ты приходишь домой не трезвый, — и это чистая правда. Майку больно это видеть, но он все равно не перестает это делать. Мстит?        — Ты знаешь, что Билли трахает ее? Я плачу каждый раз, когда она приходит домой, а от неё пахнет одеколоном этого уебка, - да, может быть и мстит.        — Херо-о-ово, - протягивает она и снова затягивается, чувствуя тяжелую боль в легких.        — Херово — любить человека, который может не дожить до восемнадцати.        — Она беременна, а не больна. Одиннадцать доживёт до ста лет и еще в этом возрасте преспокойно спасёт мир от той херни, что бегала по городу когда нам было по пятнадцать, - выпускает дым изо рта, что чудится им обоим странным, хотя после стольких косяков много чего кажется, но они попросту забивают на него.        — Демохерня, — уточняет он, заглядывая в глаза Макс, и продолжает. — Я люблю не ее.        — Майк, я знаю.        Макс думает, что он не помнит, но каждый раз после таких вечеров Уилер говорит, кого он все-таки любит, и они целуются до изнеможения, потому что, кажется, это взаимно. А потом засыпают в обнимку с тихой надеждой, что этого дня не повторится. Но это повторяется. На следующий день они зачем-то скурят парочку жестко вставляющих косяков, Уилер снова задаст глупый вопрос, а Мейфилд вместе со зрачками, за которыми не видно радужки, будет нести ахинею.        Потому что Макс не задаёт вопросов, Макс не доживёт до восемнадцати и не увидит лицо города, когда Одиннадцать выйдет с чернокожим ребёнком и новой фамилией — Синклер.        Мейфилд умрет от передоза в собственной комнате, потому что дома никого не было слишком долгое время. Мейфилд умрет, потому что Уилер опоздал на одиннадцать минут. Одиннадцать минут, и она была бы жива. Одиннадцать дней, и у неё был бы День Рождения. Одиннадцать лет, и у них был бы свой дом на берегу моря и ребёнок.       Если бы не было Одиннадцать, у неё не было бы зависимости от Уилера и дури.        Одиннадцатого числа Майк будет стоять на ее могиле, где не будет цветов, потому что ходить туда кроме него и Билли некому. Уилер с парой седых прядей и осипшим голосом будет рассказывать ей о том, что он завязал, а вечером будет плакать в плечо матери, потому что она тоже завязала с походами к Харгроуву. Карен плакать тоже будет. И для обоих это извинения, так и несказанные вслух.        Уилера найдут в восемнадцать лет с одиннадцатью вертикальными порезами на венах, потому что его бывшая все-таки родила, и это действительно было феерично. А кроме наркотической зависимости, у него оказывается, была ещё одна. Ее затуманенные глаза, цвета метамфетамина, что погасли навсегда из-за него. Из-за букета ромашек, что он так долго рвал в тот день, когда собирался сказать ей правду в адекватном состоянии. Теперь у Уилера будет лишь застывшая навсегда улыбка на лице и записка в руке, где будет всего одиннадцать слов.        «Любить ее было херово, но жить без неё я не могу».