Штуки

      — Автобус Черных Шакалов сорвался с обрыва. Выживших нет.       Кагеяма вскакивает-подрывается с подушки, сердце колотится, на висках и у рта от ночной духоты каплями собралась испарина. Он тяжело дышит и никак не может выровнять дыхание. Перед глазами темно. Вся комната погружена во тьму, плотные шторы не пропускают ни грамма уличного света — будь то луна или отблески далеких фонарей.       В голове продолжает звенеть кошмарное: выживших нет.       Выживших нет.       Он устало трет лицо одной рукой, другой шарит по второй половине кровати. Подушка холодная и как будто даже не примятая. Второе одеяло аккуратно сложено в изножье, и Кагеяму снова прошибает пот.       Телефон на тумбочке мерцает полным зарядом. Кагеяма немного трясущимися руками хватает его, судорожно жмет по иконкам, ищет тот самый контакт и замирает, не смея нажать на вызов.       Что это за глупости, в самом деле. Он сверлит взглядом яркий экран так долго, что глаза начинают слезиться, а подсветка тускнеть.       Вместо того чтобы позвонить, он перелистывает контакты немного ниже, находит одного из своих сокомандников и быстро набирает сообщение, боясь передумать.       Ответ для ночи приходит до странного быстро. Сухой, лаконичный вопрос:       «тебе тоже это все еще снится?»       Следом:       «проверь кухню»       И последняя:       «все будет хорошо»       Кагеяма трет висок, откладывает в сторону телефон с сообщениями семпая и, откинув одеяло, поднимается. Решает последовать совету.       Во всем доме тихо. Клятая тьма не рассеивается так же, как и тогда, полгода назад в ноябре, когда от неожиданно полученных новостей перед глазами потемнело, и вот он уже виснет на руках Хошиуми и Ушиджимы, не способный справиться с собственными ослабевшими ногами.       «Автобус Черных Шакалов сорвался с обрыва. Выживших нет»       Калейдоскоп лиц, то и дело мутно проступающих из тьмы, пронесся перед внутренним взором: отчаянные дикие глаза Осаму Мии, неверящие бледные семпаи — бывшие третьегодки из старшей школы, бывший же тренер, сжимающий плечо плачущего куратора. Хошиуми сбоку, произнесший надтреснутым голосом всего одну фразу:       — Не дождался.       Которая выключила сознание Кагеямы и погрузила его в на минуту ставшей благословенной тьму.       Он пробирается пустыми темными коридорами, держась за стенку, помогая себе найти дорогу до далекой кухни. В горле сухо, а сердце до сих пор колотится так, что в груди все стягивает от боли. Хочется верить, что это когда-нибудь пройдет.       Кагеяма на это не надеется.       Тьму разрезает яркая полоса света под одной из дверей, и Кагеяма наконец-то вспоминает расположение всех комнат в собственном доме. Он неуверенно толкает дверь, бесшумно распахивает ее и застывает в проеме, щурясь заслезившимися глазами на слепящий свет.       Из мутных очертаний вырисовывается привычная картина. За время ночного кошмара Кагеяма уже успел ее позабыть, хотя повторялась она последние несколько месяцев регулярно.       Большое, полупустое помещение кухни до краев заполнено бодрящим ароматом кофе с корицей, в дальнем конце пищит о готовности рисоварка, сквозь щелочку задернутых занавесок в комнату пытается просочиться тьма. Но у нее нет ни единого шанса, пока тут, в его, Кагеямы, доме господствует… Кагеяма находит взглядом того, кто уже полночи должен был уютно сопеть ему в ухо и отгонять проклятые кошмары одним своим присутствием.       — Ох, прости, я тебя разбудил? — Хината улыбается. Немного неловко, нервно теребя прихватку на коленях пальцами.       Кагеяма дергает-мотает головой, ничего не говоря. Теплый желтый свет и неловкая улыбка постепенно заполняют его, заставляют забыть пережитый несколько минут назад кошмар. Сердце сбавляет обороты и возвращается в норму, словно ему тоже хватило одного присутствия Хинаты.       — Почему не ложился? — Кагеяма хмурится, мысленно бегло просматривает список запланированных дел на завтра и недовольно поджимает губы. — Тебе завтра на физиотерапию с утра. Хочешь, чтобы Энношита-сан опять ругался?       Хината вздрагивает, роняет на пол прихватку, ахает и пытается ее поднять.       — Я сам, — срывается с места Кагеяма, тут же позабыв всю свою полусонную неуклюжесть.       Он успевает подхватить Хинату до того, как тот валится вслед за чертовым куском ткани, и возвращает его обратно на стул.       — Прости, — Хината отводит взгляд, — не хотел тебя будить, а костыли так громко скрипят.       — Прекрати извиняться, болван, — рычит Кагеяма зло и присаживается на корточки, взгляд сам собой цепляется за свежую ссадину на колене. На второй, к счастью, лубок, и травмировать закованную в гипс ногу сложнее. И как он мог не услышать, что Хината снова собирает коленями косяки, волоча себя до кухни? Какой вообще от него толк, мысленно корит себя Кагеяма.       Он поднимает глаза и давится воздухом от увиденного. Хината глотает молчаливые слезы, прижав обе руки ко рту, и сипло, с присвистом пытается вдохнуть. От тыльной стороны ладоней до локтей, прослеживая шрамы, сбегают капли слез. Хината жмурится, мычит, никак не может завершить вдох.       Кагеяму перетряхивает. Он как можно аккуратнее стаскивает со стула на пол задыхающегося Хинату, с силой отнимает руки от лица и встряхивает.       — Хината!       Тот мычит снова, мотает головой, его колотит крупная дрожь. До бумажных пакетов идти далеко, в голове ни единой мысли о том, как они справлялись с этим все предыдущие разы. Для Кагеямы каждый раз, когда Хината задыхается в его руках, как в первый. Боже, думает, Кагеяма, кто вообще надоумил его пригласить пострадавшего жить к себе домой. Он стаскивает со стола кухонное полотенце, вытирает залитое слезами лицо, текущий нос, мокрые губы и, притянув к себе за дрожащие плечи, выдыхает кислород изо рта в рот. Хината захлебывается, пытается отстраниться, мычит, слезы по новой проторивают дорожки на щеках. Руками он вцепляется Кагеяме в футболку и скребет коротко стриженными ногтями ткань. Сведенные спазмом легкие расправляются. Тяжело, болезненно. Безжалостно.       — Дыши, болван, дыши, раз повезло выжить, — выговаривает Кагеяма между выдохами, мысленно надеясь, что Хината не возненавидит его за то, что снова причиняет боль.       Хината дремлет полулежа на его груди, пригревшись в объятиях, а Кагеяме хочется кричать от безысходности. Он не видит конца этому аду, этому замкнутому кругу, ему так хочется, чтобы Хината перестал мучиться, чтобы перестал мучить его, чтобы все, наконец, разрешилось. Так хочется, чтобы вернулся старый добрый придурковатый Хината со времен старшей школы. Так хочется снова играть с ним в одной команде и называть его болваном за совсем другие вещи. Не за то, что игнорирует указания терапевта, не за то, что игнорирует костыли. И не за то, что иногда игнорирует самого Кагеяму, погружаясь в тот день. В день, когда утес забрал жизни больше десятка ребят, среди которых были люди, слишком быстро ставшие ему дорогими.       Твердый пол кухни холодит, от неподвижного сидения немеет, затекает все тело, рисоварка снова призывно пищит, и Кагеяма морщится, плотнее прижимая к себе подрагивающего парня. Его сейчас пушкой не разбудишь, и спать-восстанавливаться Хината после приступа будет долго. Но все равно, хочется оберегать от любого громкого шума. От кошмаров, как дыхание самого Хинаты оберегает сон Кагеямы.       Телефон с сообщениями Хошиуми остался в спальне.       До того, как они… до всего этого… до того, как Хината к нему переехал, он восстанавливался дома, из которого сбежал, стоило только сменить инвалидную коляску на костыли. Сбежал от убитых горем родителей и расстроенной сестренки к Хошиуми, который снимал в Сендае квартиру. Не к Кагеяме. И вообще, эти месяцы всячески игнорировал все, связанное с волейболом, включая друзей. Если бы не растяжение самого Кагеямы, если бы не накладка при записи на прием, они бы еще не скоро встретились, не по желанию Хинаты так точно.       Кагеяма сам не знает, чем думал, когда предложил ему жить у себя. А через некоторое время, когда Хината впервые ответил ему за помощь робким благодарным поцелуем, и вовсе выбросил из головы все причинно-следственные связи, оставив только самую главную: пока Хината в его доме, у той ноябрьской тьмы не будет и шанса вновь заполучить в свои сети Кагеяму. Он не хотел больше переживать того ужаса, не хотел наткнуться однажды на какую-нибудь новость, на подобии: чудом оставшийся в живых игрок Черных Шакалов трагически погиб... и так далее, и тому подобное.       Что обо всем этом думал Хината, Кагеяма не спрашивал. Боялся, что ответ разойдется с его ожиданиями, и поэтому продолжал ночами искать на кухне выгуливающего свою трехмесячную бессонницу Хинату, продолжал молча откачивать от приступов, возить по утрам на терапию. Любить. Тихо и бессловесно, мысленно не уставая благодарить Всевышнего за то, что спас, оставил в живых, не отнял у него того, кому одной своей улыбкой удается отогнать вцепившуюся в Кагеяму вместе с трагическими новостями тьму.       Хината завозился в объятиях, повернулся, укладываясь удобнее, больно ударяя гипсом по колену, и прижался щекой к груди, пуская сонные слюни на твердую, уже привычную по ночным бдениям подушку. Кагеяма прикусил губу, то ли сдерживая ругательства, то ли улыбку. Сам не успел понять. Ладонь скользнула по теплой спине, поглаживая.       Когда-нибудь он наберется смелости и все же спросит Хинату, устраивает ли его общество Кагеямы, согласен ли он терпеть его присутствие в своей, теперь слишком ограниченной и безволейбольной жизни. Будет ли он с ним до самого конца. Не того страшного, когда осколки летят в лицо, а он лежит, ни жив, ни мертв на полу рядом с бездыханным телом друга, глядя в стеклышки желтых глаз. А до того, когда им обоим стукнет по восемьдесят, и несколько поколений мальчишек обязательно будут называть их самой легендарной двойкой тренеров всех времен и народов.