Штуки

      — Сенсей, не спите на столе.       — Мхм, Укай-кун… еще пять минут.       Попойка в честь конца национальных, конца для нынешней команды Карасуно, выдалась закономерно похоронной. Они приехали еще несколько дней назад, но собраться смогли только сейчас. У Такиное и Шимады с трудом совпали выходные. И может так статься, что сенсей специально подгадал дату и собрал всех в этот день заодно отметить и свой день рождения. Никому не хочется в одиночку справлять тридцатилетие после поражения любимых деток.       Такеда спал за котацу, уткнувшись носом в кожуру мандарина, чудом удерживая в руке наполовину пустой стакан пива. Очки забавно съехали набок, а из уголка рта натекла слюна. Укай мысленно поцокал: пили они наравне, но сенсея было так легко свалить. Даже пивом. Несмотря на недельную тренировку в лагере Фукуродани-групп, справлялся с алкоголем Такеда все так же неважно.       — Помочь? — в дверях, неуверенно держась за косяк, стоял Шимада. Его очки, в отличие от Такеды, были на месте, а вот лихорадочный румянец повторялся точь-в-точь.       Укай покачал головой. С легким телом сенсея он справится и сам, тем более что Шимаде и самому помощь не помешала бы.       — Ты домой? Дождись Такиное, он тебя проводит.       — Что ты из меня беспомощного котенка делаешь, — взмахнул возмущенно рукой Шимада, — что я, думаешь, без Юске до дома не дойду? Да я…       Укай не думал, он был в этом уверен, поэтому, не дослушав друга, крикнул в сторону соседней комнаты:       — Такиное, забирай этот Шимада-Маркет. Головой отвечаешь за транспортировку!       — Да без проблем, — Такиное выглянул из другого прохода, умытый, посвежевший, отвратительно бодрый и подозрительно веселый, кивнул Шимаде в сторону прихожей и первым скрылся там.       Шимада, ворча, последовал за ним. Укай же остался с сенсеем, здраво рассудив, что ребята на его негостеприимность, тем более не в своем доме, не обидятся, а проблемы в виде очков, врезавшихся в щеку, и носа, покрасневшего от едкого мандаринового сока, — да, покупка не удалась, хотя Макото божился, что партия отменная, — нужно было решать не медля.       — Сенсей, — негромко позвал Укай, присаживаясь на корточки, — Такеда-сенсей.       Хлопнула входная дверь, оповещая последнего оставшегося гостя о том, что в доме кроме них двоих больше никого нет. Укай, воровато оглядевшись по сторонам, словно за ним могли подглядывать, протянул руку и осторожно снял с расслабленного сенсея очки. Помнится, Такеда как-то говорил, что его ученики обозвали их слишком уродливыми. Укай готов был лично допросить каждого ученика, чтоб выяснить, кто в Карасуно оказался настолько смел, но Такеда, мило улыбнувшись и сверкнув своими невозможно серьезными глазами, сказал, что сам уже во всем разобрался. Укая тогда дрожь пробрала от тона, с каким это было произнесено. Когда нужно, сенсей умел быть жестким и бескомпромиссным.       Но не сейчас.       Сейчас Такеда спал, приоткрыв рот и забавно сопя, не умилиться было невозможно. Но Укай устоял: его больше завораживала не миловидность сенсея, а то, как подвижное, вечно напряженное лицо успокаивалось во сне, морщинка на лбу разглаживалась, сжатые от волнения или растянутые в улыбке губы расслаблялись, рот становился мягким и податливым. Укай убрал на другой конец котацу очки и провел пальцем по нижней губе. Кожу ожгло горячим дыханием, внизу живота потяжелело. Он сглотнул вязкую слюну и резко отдернул руку, спуская сам себя с небес на землю.       «Не место и не время сейчас», — строгим голосом прозвучало в голове предостережение сенсея. Не место. И не время.       Укай задумался. Вообще-то, это тренировочный лагерь был неудачным местом, и рекан, в котором они жили несколько дней национальных, был неудачным местом. И сами соревнования были неудачным временем. Но не дом самого Такеды, когда они только вдвоем, время перевалило за полночь, а завтра никуда не нужно. Ведь так?       Сделав ошеломительный вывод, что ему сегодня все, в пределах разумного, конечно, можно, Укай отпустил себя и, больше не медля, взял нешелохнувшегося сенсея на руки. Футоны лежали в соседней комнате, спальне Такеды, где перед уходом хозяйничал Такиное. Что он там делал стало ясно, как только глаза привыкли к темени, после яркого освещения предыдущей комнаты: Такиное расстелил футоны, разместив их вплотную друг к другу, перестелил белье. Укай даже успел проникнуться к нему благодарностью, но тут заметил оставленный на подушке издевательский презент — небольшой флакончик бесцветной смазки, перевязанной алой ленточкой с бантом.       — Вот стервец, — шепотом выругался он, распинал в стороны одеяла и медленно, стараясь не потревожить сон Такеды, опустил его на футон.       Сенсей продолжал безмятежно спать. Говорят, сон пьяного человека короток и тревожен. Как бы не так. Укай провел по волосам крепко спящего Такеды и, не удержавшись, коснулся приоткрытого рта губами, глотая пьяное дыхание.       Внутри сладко потянуло. Сенсей лежал, не двигаясь, только грудь вздымалась и опускалась в такт спокойному дыханию. Укай отстранился. Попытался взять себя в руки. Безрезультатно.       — И почему вы такой, — пробормотал он, сдаваясь, и прижался залихорадившим лбом к груди. В кожу больно впились мелкие пуговки рубашки, напоминая, пора бы уже и раздеться. Тратить драгоценное время на фрустрацию не хотелось.       Тем более что в кои-то веки все, что он хотел, Укай мог получить просто протянув руку. Ладонь огладила мягкое бедро, скрытое тканью домашних штанов. Такеда по случаю тридцатилетия даже не переодевался. И вообще, вел себя до того постно и уныло, что Укай забеспокоился, не всерьез ли сенсея мучает пару часов как начавшийся четвертый десяток.       На затылок легла рука. Укай испугано замер, застигнутый врасплох, но тонкие пальцы, пройдясь по лохматому загривку, сползли на плечо, а оттуда на футон и расслабленно подогнутые так остались лежать.       — Сенсей? — на пробу позвал Укай, но в ответ услышал только спокойное сопение. Он приподнял голову, Такеда продолжал спать, только отвернув голову в сторону. В полумраке комнаты из-за падающего из другой комнаты света был виден гладкий подбородок, острый кадык. А дальше все скрывало жуткой расцветки клетчатая рубашка.       Укай выпрямился, сел вплотную, прижавшись бедром к горячему боку, и медленно, словно это у него день рождения, и это он получил самый лучший в мире подарок, принялся расстегивать пуговицы.       Этот кошмар психоаналитика стоило сжечь хотя бы ради своего душевного равновесия до того, как проснется Такеда. Но, честное слово, думать о том, что запрятано под уродливой тканью, было в десятки раз приятнее, чем о самой рубашке. Теплая, нагретая жаром тела ткань разъехалась, обнажая светлую горячую кожу, Укай не удержавшись коснулся губами под самой ключицей. Прошелся поцелуями до середины груди и легонько потерся носом, вдыхая ненавязчивый запах сигарет (кажется, ему следовало меньше курить при любимом), мандаринов и пота. Мягкий живот под пальцами дрогнул, Укай осторожно, стараясь не царапать кожу щетиной, проследил губами путь пальцев, замирая на впадинке пупка.       Такеда неразборчиво что-то простонал и попытался перевернуться, избегая щекотки. Но Укай успел придержать его за плечо, молясь, чтобы сенсей не проснулся. Ему следовало бы отдохнуть после нервотрепки на национальных, после затянувшейся попойки и осознания себя тридцатилетним мужчиной. А еще, Укаю так нравилась эта тихая мнимая беспомощность, стоны сквозь сон, и неосознанно хватающиеся за простыни пальцы на самом пике удовольствия, если ему удавалось довести Такеду до разрядки, не разбудив.       Выждав еще несколько минут на всякий случай, он предельно осторожно перекинул ногу через бедра Такеды и остался стоять на широко разведенных коленях. Руки проворно добили рубашку, управившись с последними двумя пуговками. Штаны с бельем Укай приспускал уже не дыша. Это был самый ответственный момент — если Такеда проснется, пропадет львиная доля удовольствия. Хотя, конечно, заниматься сексом с неспящим Такедой удовольствие совсем другого рода. Укай ухмыльнулся, и тут же прихлопнул к губам смешок, чтоб не нашуметь.       К счастью, сенсей продолжал безмятежно спать, несмотря на холодок сквозняка, все ближе подбирающегося к ним по полу. Укай на пробу провел ладонью по бедру, от колена, где складками собралась приспущенная одежда, до выпирающей косточки таза. Второй рукой коснулся мягкого члена, нагнулся ниже, проводя носом по горячей коже внизу живота. Голова кружилась от мысли, что он сейчас мог бы сделать все, абсолютно все — нежно прикусить косточку, так чтоб даже кожа не промялась, просто обозначая действие; лизнуть внутреннюю сторону бедер сведенных ног, касаясь языком сразу обоих; прочертить мокрую дорожку, перемежая с поцелуями, собирая пробегающую по мышцам дрожь подступающего возбуждения. До самого члена, заинтересованно твердеющего от легких, почти щекотных ласк.       Укай осторожно смочил слюной головку, обхватил еще мягкую плоть губами, чувствуя как она твердеет прямо на языке, да так и замер, несильно ее сжимая, от прозвучавшего над головой сдавленного стона. Открывать глаза было страшно, но оставалась еще надежда, что сенсею просто снится влажный сон с его, Кейшина, участием. Ответных действий не последовало, и Укай, приободренный, подстегиваемый собственным возбуждением целиком отдался наслаждению от гладко скользящей по языку коже, от твердости и упругости, от терпкого кружащего голову вкуса.       От усилий, от намеренной сдержанности лоб и спина покрылись испариной, в комнате словно бы стало в разы жарче, и сквозняк, подгоняемый осторожными, но не менее горячими движениями, стыдливо расступился по углам.       Бедра подрагивали от напряжения и неудобной позы, спина ныла. Но Укаю было до одури хорошо, потому что бедра самого сенсея дрожали от приятных ощущений, расслабленные до этого пальцы бессознательно зашарили по простыне в поисках опоры, стреноженные колени все пытались разъехаться в стороны. Такеда хрипло, надтреснуто стонал, уже почти метаясь по подушке.       Удовольствие захлестывало и Укая, он с трудом отнял руку от покрытого мурашками напряженного бедра и сжал через ткань брюк собственный член. В глазах на секунду померкло от возбуждения, Укай подался вперед, заглатывая член до основания, утыкаясь носом в жесткие волоски. Пряный запах свежего пота добавил градуса выпитому алкоголю и испытываемому возбуждению. Хотелось кончить. Сильнее хотелось довести сенсея до высшей точки. Казалось, не хватает совсем немного. Еще чуть-чуть. Чуть-чуть.       В волосы вплелись пальцы, Такеда больно дернул за пряди, безжалостно сжимая кулаки и насаживая едва успевшего расслабиться Укая на себя. В наполненную тихими стыдными звуками комнату вонзился высокий стон, почти вскрик. На языке стало солоно.       Сглотнув вязкую горечь, Укай спешно сунул руку в штаны и, пока были свежи впечатления в несколько движений довел себя до разрядки. Физическое удовольствие не сравнить с тем, как смотрел сейчас на него Такеда.       Совелые глаза, мутные после сна и оргазма, постепенно расширялись от осознания того, что ему ничего не приснилось и все было на самом деле. Пальцы крепче вцепились в волосы и тут же разжались. Сенсей с горестным стоном откинулся на футоне обратно, спрятав пылающие щеки за ладонями.       — Укай-кун, ты опять за свое? — глухо спросил он.       Укай совсем не чувствовал себя виноватым. Напротив, получив ненадолго заряд энергии, он споро закончил раздевание сенсея, разделся сам и, обняв сжавшегося в комок Такеду, накрыл их обоих общим одеялом.       — Я же просил не делать так, — спрятав пылающее лицо в изгибе шеи пробормотал Такеда.       — Вам же понравилось, сенсей, — хитро и сыто улыбнулся Укай в потолок. По телу прокатывалась сладкая истома, удовлетворение было таким, что никакие проблемы предыдущих дней не смели его беспокоить.       — Это слишком стыдно.       Щеки сенсея и впрямь были слишком горячими. Укай опрокинул его на спину и серьезно вгляделся в смущенное лицо.       — Это не стыдно, если нам обоим нравится таким заниматься.       Такеда пробормотал что-то невнятное и отвел глаза.       — Что-что?       — Говорю, я слишком старый для таких развлечений.       От возмущения перехватило дыхание.       — И ничего-то вы не старый!       — А еще я учитель. Правда, ученики считают меня бесхребетным.       — Это они еще просто не были на тренировках! Весь волейбольный клуб считает вас самым замечательным человеком. И самым пугающим. Тридцать лет совсем не повод расстраиваться. В тридцать жизнь не заканчивается, сенсей. Самое время открыться второму дыханию. И если такие развлечения вам кажутся слишком экстремальными, то что мне тогда делать с планами на оставшуюся жизнь с вами?       Такеда улыбнулся, все еще смущенный, но уже успокоившийся.       — На тебя с учениками никакого дыхания не хватит, — шутливо попенял он Укаю. — Ни второго, ни третьего, ни десятого.       — Это мы еще посмотрим, — Укай поцеловал своего сенсея, на этот раз не спящего, а очень даже активно отвечающего.       Бонус:       Разбудил Укая утром телефонный звонок. Посетовав, что не сообразил отключить, он, прищурившись, вчитался в имя звонившего и со вздохом принял.       — Шимада, десять гребаных утра, — тихо проворчал Укай, стараясь не разбудить жавшегося к боку, уютно сопящего сенсея. — У тебя должна быть очень веская причина.       — О! У меня достаточно веская причина! — вырвался из динамиков на грани истерики голос Шимады. — Какого черта ты оправил Юске меня провожать, Укай?! Ты вообще понимаешь, что натворил? У тебя все дома?       — А что такого случилось-то?       — Да все в порядке, все в порядке, — прозвучал в трубке голос Такиное, — просто кое-кто встал не с той ноги.       — Если учесть, что я должен был проснуться один и в своей квартире!.. То да, я чертовски зол!       Ребята продолжали ругаться, уже не обращая внимания на телефон, и Укай, пожав плечами, сбросил звонок. Разберутся между собой — перезвонят. Чай не дети уже.       Через несколько минут телефон звякнул входящим сообщением. Укай открыл прикрепленное к гневному смайлу фото и расхохотался.       Да, утро началось просто восхитительно.