Штуки

      — Только Ойкава, олух, мог в Рождество подхватить проклятие, безмозглый лохматый тролль!       Матсукава с Ханамаки сидели в гостиной Гриффиндора, еле умещаясь вдвоем в одном кресле, — привычка, оставшаяся с первого курса, — и с интересом наблюдали за нарезающим круги, едва не заламывающим палочку Ивайзуми. Чьего лучшего друга сегодня утром прокляла одна из недавно брошенных подружек.       — Ивайзуми выучил новые ругательства?       — И не побоится применить их на практике, как только Ойкава очнется?       Они под свирепым взглядом дали друг другу пять и невинно разулыбались.       — Ну и какого черта вы ржете? Что смешного, я спрашиваю?       — Ох, ну да, — Ханамаки картинно закатил глаза и прижал ладонь ко лбу, — это же такая редкость — Ойкава подцепил проклятие от очередной бывшей. Может, уже предложишь ему встречаться? Чтоб популяция брошенных подружек хоть немного сократилась.       — Иначе мы за оставшиеся полтора года учебы утонем в слезах и соплях его поклонниц.       Ивайзуми замер, словно проклятие теперь бросили на него. А может, так оно и было. Проклятие под названием «влюбившийся в лучшего друга неудачник».       — Вы совсем с головой не дружите, — наконец просипел он и рухнул в кресло напротив.       То, что устроенное им представление видела вся гостиная Гриффиндора, точнее та часть, что осталась после разъехавшихся утром на каникулы учеников, Ивайзуми волновало мало. Легче пересчитать по пальцам тех, кто ненавидит Ойкаву, чем влюбленных в него людей. Без разницы какого пола.       — Ну не сказал бы, во время соревнований по квиддичу ненавидящих Ойкаву людей становится в разы больше.       — То есть, остаются одни девушки. И Ивайзуми, — пояснил нехитрую математику Матсукавы Ханамаки.       — Как же я вас ненавижу, — громко застонал Ивайзуми, закрыв лицо руками.       — Не-е-ет, ты нас любишь, — Ханамаки пихнул Матсукаву плечом и кивнул на расстроенного друга.       — Любишь, иначе бы давно прибил, — миролюбиво подхватил Матсукава.       Ивайзуми посмотрел на них сквозь пальцы и не смог не согласиться со стервецами.       — Что делать-то будем? Ойкава не простит, если проваляется в больничном крыле Рождество и все каникулы.       — Есть хоть какая-нибудь информация о проклятии? К нему вообще пускают?       — Пускают, а толку? Он просто спит. По поводу проклятия, сказали, что снять его может только та пигалица, что намагичила. Но, во-первых, среди всех брошенок Ойкавы найти конкретно ту самую нереально. А, во-вторых, не сомневаюсь, что она уже на пути домой, и раньше чем в начале семестра мы ее не увидим.       — Дельные заключения делаете, доктор Ватсон, — покивал Ханамаки, поправляя невидимую шапку.       Ивайзуми непонимающе на него уставился, но Матсукава, бывший таким же маглорожденным, как и Ханамаки, легко подхватил игру:       — Вы так считаете, коллега от Си-Би-Эс?       — Я верю, что Джон не безнадежен, коллега от Би-Би-Си, и он в очередной раз доказал это.       — Что ж, быть может, тогда он и с делом справится самостоятельно, без нашего непосредственного участия?       — Хотите самоустраниться от расследования?       — Я бы может и хотел, но тут попахивает делом о Безголовой Монашке. Мы же не можем позволить Мэри пострадать еще сильнее.       — Тут я с вами соглашусь.       — Прекратите, — поморщился Ивайзуми, — шутка затянулась.       Друзья заржали — Ивайзуми, каждый раз, когда они щеголяли незнакомыми именами и названиями, делал такое сложное лицо, что не подшутить было физически невозможно.       — Ладно, пошли, что ли, навестим твоего горемычного, — Ханамаки с трудом выбрался из кресла и подал руку Матсукаве.       Тот благосклонно ее принял, подмигнув Ивайзуми из-за плеча друга.       Ивайзуми на это только глаза закатил. Околосупружеские шуточки Ханамаки и Матсукавы уже стали своего рода неотъемлемой частью их имиджа, так что никто не удивился бы, начни они и в самом деле встречаться.       Больничное крыло на время каникул почти полностью пустовало. Даже подхватившие простуду ученики предпочитали отлеживаться в своих комнатах, чем коротать каникулы в пропахших лекарствами и настойками палатах. Из всех коек занята была только одна в самом дальнем конце. И занята она была подхватившим проклятие, словно простуду, Ойкавой.       На стуле рядом лежала стопкой школьная форма, характерной для Рейвенкло синей расцветки, которую венчала открытка с не самыми наилучшими пожеланиями от трижды проклятой друзьями на словах бывшей девушки. Буквы на открытке прыгали и менялись каждые несколько секунд так, что по почерку понять, у кого на этот раз потоптался на чувствах Ойкава, просто не представлялось возможным.       Ивайзуми переложил одежду на соседнюю кровать, которая и без того уже ломилась от сладостей и фруктов тех девиц, чьи сердца друг разбить еще не успел, и присел на стул, с тоской уставившись на бледное, как будто даже осунувшееся, хотя они даже позавтракать утром успели, лицо.       Матсукава с Ханамаки переглянулись и дружно подступились к койке, закружив вокруг нее и проговаривая вслух версии. То ли чтобы Ивайзуми полегчало. То ли, чтоб еще больше напугать его. Не зря же говорят, что во время стресса люди могут наворотить такого, на что оказываются неспособны в обычном своем состоянии.       — Думаешь, что будет, если проклятие так и не снимется?       Матсукава задумался на секунду и выдал на-гора стандартную клиническую картину последствий для парализованного человека:       — Если коротко и по существу — застой в легких, проблемы с сосудами и суставами, камни в почках, хрупкость костей, атрофия мышц, пролежни, инфекция, гангрена, ампутация конечностей, — поймав полубезумный взгляд впечатленного услышанным Ивайзуми, он пояснил: — Родители врачи.       Ханамаки из-за спинки кровати показал ему класс. Матсукава улыбнулся.       — Что же делать-то теперь, — Ивайзуми с горестным стоном вцепился пальцами в волосы и упер локти в колени. Взгляд его шарил по прикрытому одеялом телу Ойкавы.       — Знаешь, — протянул Ханамаки и, не удержавшись, растревожил примятые вихры проклятого, — мне это напоминает одну очень старую сказку, — он вскинул голову и встретился с Матсукавой взглядом.       — Какую сказку? — встрепенулся Ивайзуми.       Секундное молчание и друзья хором провыли, перепугав какое-то сунувшее голову в дверь приведение:       — И только поцелуй истинной любви сможет развеять темные чары!       — И только поцелуй истинной любви… что? Что за ересь?       — Почему ересь? Очень известная магловская сказка.       Ивайзуми оценивающе присмотрелся к килограммовому кирпичу шоколада на соседней койке.       — Парни… — прорычал он.       Ханамаки метнулся от изголовья кровати в противоположную Ивайзуми сторону и встал плечом к плечу с Матсукавой.       — Нет, правда, была такая сказка. Про Спящую Красавицу.       — Красавица у нас есть, — подхватил Матсукава, — и она вполне себе спит.       — И поцелуй любви имеется! — добил Ханамаки. — Правда, он пока не задействованный.       — А, может, мне его огреть чем-нибудь, чтоб он очнулся? Какая разница, как воздействовать.       Теперь к шоколаду обратились сразу три взгляда.       — Не думаю, что это сработает, — Матсукава покачал головой.       — Ты покалечить его хочешь, что ли? — покрутил пальцем у виска Ханамаки. — Ойкава, конечно, тебя любит, но за лишение его возможности играть сам проклянет так, что летучемышиный сглаз тебе конфетками покажется.       А Матсукава добавил:       — Как будто не знаешь, какой у него бывает мерзкий характер.       — Это вы мне о его характере рассказываете? — так оскорблено вскинулся Ивайзуми, что оба друга тут же примирительно подняли перед собой ладони, признавая поражение. Лучше Ивайзуми о мерзком характере Ойкавы не был осведомлен никто.       — Кстати, — припомнил все прочитанные в детстве версии Матсукава и повернулся к Маки, — в оригинальной-то сказке был не поцелуй. Принц сначала ребенка Красавице заделал, а уже потом разбудил.       Со стороны Ивайзуми послышался полузадушенный писк.       — Вы что же это? — справившись с голосом, спросил он. — Вы предлагаете мне его… того-этого? Ну и варвары же вы, маглы! Вы в своем уме, вообще?       — Расслабься, Ивайзуми, — поморщился Ханамаки, некоторые замашки магов даже спустя шесть лет обучения не переставали раздражать. — Это всего лишь сказка. Выдумка. Никто не велит тебе трахнуть Ойкаву.       — Хотя, он-то как раз может и не был бы против, — похабно ухмыльнулся Матсукава, пихнув локтем друга.       Маки не удержал серьезную мину и расхохотался над вытянувшейся физиономией Ивайзуми. Тот возвел очи горе.       — Когда же ты очнешься, кретин, противостоять этим двоим в одиночку совсем не весело, — в голосе проскользнули совсем нерадостные нотки.       Маки переглянулся с Матсукавой. Шутки шутками, но Ивайзуми сох по этой легкомысленной заразе уже несколько лет, а Ойкава, будто бы не замечая этого, менял восторженных девиц, как перчатки, с каждой переменой разбивая одно девичье и латанное-перелатанное сердце друга.       — Может, и правда попробовать, — снова заговорил Ивайзуми, только как будто с собой, а не с замершими по ту сторону койки ребятами, — не сработает, так не сработает. С меня не убудет.       На лице у него отражалась нешуточная борьба. Одному Мерлину известно, сколько раз хотел Ивайзуми поцеловать Ойкаву. Другое дело, что обычно в таких случаях надеешься на ответ. И на положительный, а не — коленом в пах. Но сейчас обстоятельства складывались так, что если после поцелуя Ойкава не очнется, это очень сильно ударит по душевному равновесию Ивайзуми.       — Что думаешь? — шепотом спросил Ханамаки, следя, как Ивайзуми пересаживается на койку и нежно проводит кончиками пальцев по лицу Ойкавы. — Сработает?       — Теперь уже и не знаю, — так же шепотом ответил Матсукава. — Хотелось бы верить. Даже не знаю, чему удивлюсь больше — тому, что сработает, или тому, что нет.       Они во все глаза уставились на то, как постепенно меняется выражение лица Ивайзуми: с сосредоточенно нахмуренного на то самое, которое появляется у него, только когда он смотрит на Ойкаву. Его словно изнутри подсвечивает любовь, хмурая складка между бровей разглаживается, губы растягиваются в редкой нежной улыбке, такой крошечной, что если бы не светящиеся глаза, и не понять, что Ивайзуми улыбается.       Он склонился ниже, обхватил обеими ладонями лицо Ойкавы и, набрав в грудь побольше воздуха, прикоснулся к сухим губам. Матсукава и Ханамаки задержали дыхание одновременно с ним и подались вперед, чтобы лучше видеть. Ивайзуми целовал мягко, сосредоточенно прикрыв глаза, поглаживая холодные скулы большими пальцами. Зрелище было до того трогательным, что Маки не удержался — скользнул ладонью по предплечью Матсукавы и, дойдя до руки, крепко ее сжал. Матсукава улыбнулся краешком губ и сжал пальцы в ответ.       Из-под одеяла, которым был накрыт Ойкава, показалась кисть проклятого притворщика, осторожно, чтоб не привлекать внимание Ивайзуми, показала друзьям класс, после чего указала на выход.       Восхищение коварством Ойкавы было настолько велико, что ни Матсукава, ни Ханамаки не стали дожидаться начала представления и под тихий стон якобы просыпающегося больного, короткими перебежками дезертировали из палаты.       За дверью они задержались, прислушиваясь к тому, что происходило на покинутом поле брани. Ничего хорошего, судя по звукам.       — Ива-чан, мне приснилось, что ты меня целовал!       Глухой звук удара — Ханамаки помянул килограммовую шоколадку — и ответный рык:       — Тебе приснилось! Когда ты очнулся?!       — Проклятье оказалось не таким страшным, поэтому меня откачали еще…       Дальше они прислушиваться не стали, переглянулись с заговорщицким видом:       — Разберутся?       — Разберутся.       И отправились на обед.