Штуки

      Ханамаки приходит сюда каждый день.       Садится рядом, сбрасывает небрежно на землю кепку, треплет примятые пряди, тянет в кривой почти улыбке губы, словно извиняясь за свой неопрятный вид. Хотя ничего неопрятного в нем нет, все как обычно: выцветшие до белизны джинсы с несмываемыми зелеными пятнами от травы, старая, растянутая у горла футболка с физиономией одного из анимешных шестерняшек, стоптанные кеды, несколько фенечек, перекрутившихся в узле так, что легче отрезать, чем развязать, пронесенных еще со времен средней школы. Фенечки были на удачу, Ханамаки сделал их сам, по одной каждому. В итоге получилось, что доносил их до сегодняшнего дня только он, правда, удачи они ему так и не принесли. Ханамаки не в обиде на фенечки. Они так давно вместе, что он просто перестал обращать на них внимание.       Раннее утро еще не напиталось майским зноем. Ханамаки сидит, разглядывая пыльные мыски кед, перебирает в голове новости, думает, с чего начать. Событий за вчерашний день произошло не много.       Лохматый соседский пес на самом деле оказался дамой в положении, и к вечеру ощенился пятью очаровательными пищащими комочками.       Или вот.       В их почтовый ящик подбросили чужую открытку. На лицевой стороне груда камней с редкими корявыми деревцами, на фоне — то ли море, то ли озеро, такое синее, что не верилось в реальность изображения. На обратной стороне несколько строк кириллицей и крошечное сердечко в углу, наполовину заклеенное маркой. Ханамаки долго ходил по соседям, но так и не нашел того, кому мог бы предназначаться этот привет из России. Поэтому открытка теперь лежит у него в столе, вместо закладки в книжке, которую он все равно не читает. И ждет, неизвестно чего. Открытка, конечно, ждет. Самому Ханамаки уже почти ничего не нужно.       Он открывает рот, собираясь рассказать первую новость, но с губ так и не срывается ни звука. Новости неинтересные, он и сам это прекрасно понимает. В горле саднит от желания сказать хоть что-нибудь, но всю дорогу толпившиеся на языке слова умирают, стоит ему начать складывать их в предложения.       Ханамаки прислоняется спиной к каменному бортику, не жалея вещей, теснит вазоны со свежими цветами и смотрит вверх на выцветшее, как и его джинсы, небо. На золотящиеся от восхода верхушки деревьев. На первых проснувшихся птиц, неуверенно заводящих по-утреннему прохладную мелодию.       Здесь легко дышится. Ханамаки знает, что это не из-за свежего воздуха, но все равно делает глубокие жадные вдохи и медленно неохотно выдыхает. Вокруг тишина. Соседние алтари мерцают-переливаются радужными искорками на капельках росы. Ханамаки напитывается холодом и влагой от своего.       Спина под футболкой мерзнет, ткань мокнет от росы. В голове мелькают совсем неразумные мысли: вот было бы здорово подхватить двухстороннее воспаление легких или пневмонию. Или что-нибудь еще такое же серьезное, при игнорировании которого легко можно будет воссоединиться с любимыми.       Ханамаки распахивает от ужаса глаза и тут же дико мотает головой, вытряхивая неправильные мысли. Отпрянув от камня, он резко разворачивается и гнется в поклоне. Горло сухое, выдавить из себя извинение не выходит, кажется, что любой звук может нарушить хрупкое равновесие, тишину — последнюю границу перед бесконечным потоком слез.       Ханамаки прижимает ладонь ко рту, вдыхает резко, до боли, и слышит, словно мерещится, шаги за спиной. На сгорбленную холодную спину ложится теплый только с плеч пиджак. Боковым зрением он видит, как рядом садится человек, сводит перед собой ладони в молитвенном жесте и кивает камню перед собой.       — Прости, Хиро, — поворачивается он к Ханамаки, нарушает царящую тишину, ломает границу спокойствия, словно вафельную, и неловко улыбается, — я не смог приехать на церемонию.       — Матсун, — Ханамаки хрипит имя через силу. Он не разговаривал долгих две недели. — Матсун… они…       — Иди ко мне.       Матсукава распахивает объятия, и Ханамаки ныряет в них с головой. Пиджак слетает с плеч, он тычется лицом в горячее плечо, вдыхает родной запах, и тишина кладбища рвется под тихим отчаянным воем.       — Ничего-ничего, — шепчет в макушку Матсукава, прижимает подрагивающее тело к себе, прячет навернувшиеся слезы в примятых прядях волос, — ничего, Хиро, это нормально.       Он косится в сторону камня, с фотографии на него смотрят до боли похожие на Ханамаки мужчина и женщина. Моложавые, но в возрасте, с яркими, как у сына улыбками, светловолосые и кареглазые. Такие похожие, что становится страшно.       Плечо мокнет от слез, Ханамаки больше не воет, только вздрагивает и хрипит от боли. От того, что ждал так долго.       — Прости, — шепчет ему Матсукава, — прости, что я так поздно.       Они молчат некоторое время. Ханамаки медленно успокаивается, возится в тесных объятиях, лицо распухло от слез, скрюченные до боли пальцы с трудом разгибаются.       — Спасибо, что приехал, Иссей.       Матсукава лезет в карман упавшего на землю пиджака, протягивает платок и с нежностью смотрит, как Маки приводит себя в порядок. Извинения толкаются в горле, рвутся с языка, но он этим ничего не изменит, Матсукава знает. Поэтому просто продолжает сжимать его плечо одной рукой, ерошит другой пряди и тихо пеняет на непотребный вид своей футболки.       — Я скучал, — отвечает на это Ханамаки и впервые со смерти родителей пытается улыбнуться, губы кривятся, словно он разучился, слезы снова копятся в уголках глаз.       — Я перевелся в Сендай. Я больше не оставлю тебя одного.