Штуки

      Яхаба топтался в приемной маленькой обшарпанной адвокатской конторки, осматриваясь с недоумением человека, случайно попавшего в место, которое по собственному желанию никогда бы не посетил. Мутные с разводами давней генеральной уборки стекла в дверях, припыленные потемневшие от времени обои писка моды годов этак семидесятых, куцый ряд простых деревянных стульев. Яхаба с опаской пристроился на одном из них и полез в телефон — недавно появившийся общий чат с бывшими учениками Аоба Джосай здорово его нервировал. Что такого могло случиться, что всю волейбольную команду времен его второго года обучения пригласили на встречу в один из не самых успешных адвокатских контор?       Время лениво подползало к трем, из приглашенных членов пришел пока только Яхаба, и отсутствие других людей все сильнее наталкивало его на мысль о каком-то глупом розыгрыше. За закрытыми дверями не раздавалось ни звука, ни шороха, ни человеческого говора, ни даже телефонных звонков, которые в таких конторах должны быть вместо фонового шума. Такое чувство, словно Яхаба один во всем здании.       Он фыркнул, сам себя осмеивая, и поднялся на ноги, не способный усидеть и пары минут. Несколько кругов по узкому коридорчику принесли несколько открытий: люди в здании все же были, в самом дальнем офисе слышались глухие скраденные возней принтера переговоры; и на одной из закрытых дверей висела табличка с облетевшей дешевой имитацией позолоты. А вот имя на табличке принесло больше смятения, чем ясности. «Кетани Киеши» значилось на потрескавшемся дереве.       Яхаба споткнулся и замер напротив двери. О Кетани ни он, ни бывшая команда не слышали уже очень давно. Себя Яхаба легко мог оправдать, если вспомнить обстоятельства их последней встречи. Но почему Кетани не поддерживал связь с тем же Ивайзуми, которого фангёрлил весь второй год, было не совсем ясно.       И в общем чате Кетани не было, вдруг вспомнилось Яхабе. Он щелкнул блокировкой и влез перепроверить, хотя и так был уверен, в чате их семь человек, вся основа Сейджо, плюсом он сам, Яхаба, из запасных. Итого восемь. Возможно, Ойкава, как бывший капитан, мог бы знать больше, но связи с ним последние несколько часов не было, его самолет должен был приземлиться еще два часа назад, но значок под аватаркой все так же горел серым.       — А не рановато ли ты? — раздался позади голос.       Яхаба стремительно развернулся, пряча телефон в карман толстовки.       — Шинджи!       Ватари раскинул руки и поймал друга в объятия.       — Давно не виделись, — они обменялись хлопками по спинам и расцепились разглядывая друг друга жадным взглядом.       — Черт, я думал это дурацкий розыгрыш, — рассмеялся от облегчения Яхаба, беззастенчиво разглядывая друга.       Тот заметно оброс, немного вытянулся, но в целом остался все таким же приятным свойским парнем, как в старшей школе. Ватари тоже окинул его внимательным взглядом, оценив смешком несколько светлых прядок в прическе, тени под глазами и потрепанную великоватую толстовку.       — Понятия не имею, что задумал капитан, но собрать всю старую команду в одном месте — это нужно сильно постараться, — задумчиво протянул Ватари. — Я сам чудом смог отпроситься с работы. А каково Киндайчи с их выездными играми, или Ивайзуми-сану, который тоже не фигней страдает в этой проклятой Аргентине, не представляю.       Яхаба возбужденно закивал, полностью соглашаясь со словами друга.       — Самолет Ойкава-сана должен был сесть в час дня, так что они с минуты на минуту должны подойти. Но лететь из Буэнос-Айреса в Сендай, из-за сомнительного удовольствия повидаться с бывшими сокомандниками…       — Сомнительное удовольствие, говоришь? — расхохотался Ватари. — Не любишь ты себя, приятель, я погляжу. Но да, причина не то, чтобы очень важная для такого перелета. Но Ойкава в сообщении так ничего и не прояснил. Так что, ждем.       — Ждем, — эхом откликнулся Яхаба и, вспомнив кое-что интересное, поманил друга за собой. — Гляди, ты знал, что кто-то из родичей Кетани — адвокат?       — Кетани? — насторожено переспросил Ватари. Пусть и прошла уйма лет, но Яхаба был уверен, у Шинджи, как и у него свежи воспоминания о событиях в конце второго года старшей школы.       — Да, Кетани Киеши. Не знаешь, кто такой?       — Может, просто однофамилец? — Ватари поморщился.       Яхаба понимал Шинджи, его тоже в дрожь бросало только от одной мысли, что они могут пересечься с Кетани, который после памятной игры с Карасуно оборвал все связи и ушел из клуба без объяснения причин. Яхаба чувствовал себя виноватым в том уходе, он только стал капитаном, и потерять такого игрока, когда клуб только-только покинули третьегодки, было тяжелым ударом для команды. Обстоятельства его ухода, а так же предшествующее уходу признание он старательно пытался забыть. И вроде бы получилось, но спустя столько лет увидеть знакомую фамилию — все равно, что получить удар под дых.       — Может, — запоздало ответил Яхаба, поймав взволнованный его долгим молчанием взгляд Ватари. — Прости, не думаю, что это простое совпадение. Старая команда, чат без Кетани, его фамилия на дверях офиса. Ойкава-сан умолчал что-то очень важное. Вот только что и почему?       — Да что может случиться с этим придурком, — явно имея в виду Кетани, а не Ойкаву, пренебрежительно отмахнулся Ватари.       Шинджи нечасто прибегал к грубости, но именно ему несколько лет назад выпала роль молчаливой жилетки, когда он обнаружил в раздевалке раздавленного отказом лучшего друга. И теперь просто не мог относиться к Кетани объективно. Кто бы ни скрывался за обшарпанной табличкой.       — Привет-привет, заждались?       В довольно длинном, но узком коридорчике мигом стало тесно. Ойкава приехал в компании не только Ивайзуми, с которым летел одним самолетом, но и умудрился где-то подобрать Матсукаву с Ханамаки. Хотя, вполне возможно, они просто договорились пересечься пораньше.       Яхаба бросил взгляд на время на экране блокировки, те показывали уже пять минут четвертого. Не критичное, но опоздание.       — Все в сборе? — снова заговорил Ойкава, когда ребята переобнимались и поздоровались.       — Куними и Киндайчи не хватает, — ответил Ватари, постукивая ногтем по своему мобильному, — Киндайчи только что написал, что не сможет вырваться. А Куними застрял в метро. Линия Тозай заблокирована, кто-то сообщил о бесхозном пакете.       — Ясненько, — Ойкава потер висок, глубоко задумавшись, Ивайзуми позади пихнул его плечом в спину. — Да-да, — кивнул он другу, не глядя, — думаю, тянуть больше не имеет смысла.       С этими словами он с трудом миновал узкий коридорчик, ребятам пришлось основательно слиться со стенами и стульями, и уверенно подойдя к офису Кетани Киеши, постучал в дверь.       — Все-таки не совпадение, — шепнул Яхаба Ватари, пока офис пересекали тяжелые шаркающие шаги.       Дверь открыл высокий темноволосый мужчина, с явной на висках сединой и запавшими усталыми глазами.       — Ойкава-кун?       — Да-да, это я, — кивнул Ойкава, — двоих нет, но все остальные на месте. Мы можем приступать.       — Хорошо. Проходите.       Он отошел в сторону, пропуская ораву парней в крошечный кабинет. Яхаба успел только мельком осмотреть убранство тесной комнатки, прежде чем Ватари втиснул его в стоящий у стены между книжным шкафом и картотечным узкий диванчик. Матсукава и Ханамаки облюбовали два стула совсем рядом с дверью, а Ойкава и Ивайзуми встали около единственного окна, сбоку от письменного стола, место за которым занял сам хозяин помещения.       — Итак, прежде всего следует наверно представиться, — голос у него был тихий и бесцветный, словно припыленный так же, как и обои в коридоре, взгляд тусклый, возле рта залегли глубокие не по возрасту морщины, а тени под глазами были почти черными, неприятно напоминающие о Кетани. — Меня зовут Кетани Киеши и я — сводный старший брат Кентаро и его законный душеприказчик.       С этими словами он достал из-под стола большую картонную коробку и с заметным усилием водрузил его перед собой, рядом положил раскрытую папку и только потом оглядел удивленных донельзя парней.       — Что-то не так?       Невозмутимыми выглядели только Ойкава с Ивайзуми, и Яхаба в очередной раз убедился в том, что им-то как раз все было известно.       — Душеприказчик? — переспросил Ханамаки, выражая этим недоумение всех остальных. — Подождите, но это же значит что…       Мужчина, Киеши побледнел сильнее, но голос так и остался пугающе ровным.       — Да, Кентаро скончался две недели назад.       Теперь словно обухом по голове прилетело Яхабе. Он уставился на свои пальцы, переплетенные на коленях и пытался осознать услышанное. Кетани что? Кетани мертв? Что произошло? Почему? Как такое возможно? Как? Как?       — Как? — тихо спросил Ватари, незаметно прикоснувшись к зажатому между их телами локтю Яхабы.       — Он тяжело болел.       — Мы не знали, — выразил общее настроение Матсукава.       Остальные поддержали его нестройным гомоном, только Яхаба молча переваривал обрушившуюся новость. Кетани мертв. То есть, он не думал о Кетани столько лет, уверенный, что легко может случайно пересечься где-нибудь в городе и хотя бы обменяться взглядами и сухим приветствием. А теперь его нет не потому что Яхаба не хочет о нем думать, а потому что его нет по факту. Кетани не стало. И, кажется, они так и не прояснят ситуацию с отказом на втором году, черте сколько лет назад.       — Да, Кентаро скрывал свою болезнь ото всех, я сам узнал только, когда он поступил в старшую школу.       — Он был болен уже в средней, — сделал пугающее заключение Ойкава и все пораженно притихли.       Яхаба пытался не вслушиваться в сухие, пугающие факты, но против воли впитывал все до последнего слова: что денег на лечение не хватало; что болезнь прогрессировала слишком быстро, а периоды затишья пришлись как раз на второй год старшей школы; что они и оглянуться не успели, как оказались на стадии СПИДа. Яхаба слушал это и вспоминал. Вспоминал изможденный вид, потемневшие до черноты синяки под глазами, злую обреченность во взгляде, бескровные губы, убеждавшие его, Яхабу, в том, что ему это не нужно — ни отношения, ни «какая к черту любовь, ты в своем уме, как ты себе это представляешь?». Отказ, звучавший так, будто это Яхаба причинял ему боль жестокими словами, а не Кетани, проклятый придурок, Кентаро.       — В конечном счете, Кентаро умер от пневмонии, — завершил короткий рассказ Киеши. — Он еще умудрялся шутить, говоря, что ему повезло в лотерее предсмертных болезней. Это хотя бы не деменция. Умереть слабоумным ему хотелось еще меньше.       Огорошенные ребята молчали, переваривая, вспоминая недолгую совместную игру. Все синяки, тычки, столкновения, озлобленные рыки. Затрещины, которыми Ивайзуми щедро одаривал зарвавшегося кохая. Инстинктивные побеги от Ойкавы. И ярость, ярость, ярость, что нескончаемым потоком лилась из обреченного, как оказалось, на смерть сокомандника.       — Приступим к оглашению, — решил Киеши, поняв, что гости еще не скоро отойдут от новости. Сам он до сих пор не смирился со смертью братишки, замкнувшись в вакууме собственного отрицания и непрерывного потока работы. Только приезд тех, кого с натяжкой, но еще можно было назвать друзьями Кентаро, немного расшевелило его, заставив вновь пережить несколько лет нескончаемого ада — постепенного умирания любимого младшего брата.       Киеши перелистнул несколько страниц в папке и, найдя нужную, заговорил:       — Ойкава-кун, — Ойкава встрепенулся и поднял голову, уставившись на душеприказчика пронзительным взглядом, — Кентаро рассказывал мне о вашем страстном желании учиться у Хосе Бланко, и насколько я знаю, вы осуществили свою мечту. Но кое-что в процессе осуществления все же утратили. Кентаро летал в Аргентину в прошлом году посмотреть на вашу игру и привез оттуда то, что пожелал потом оставить вам в завещании.       С этими словами Киеши вынул и коробки бумажный сверток и по рукам бережно передал его Ойкаве.       Тот не стал тянуть и сразу же распаковал свое наследство. Им оказался простой белый наколенник фирмы ics, только на лицевой стороне черные, слегка поплывшие маркерные линии складывались в автограф Хосе Бланко.       — Он говорил, у вас наверняка есть сотни возможностей получить автограф кумира, но сделать это как в детстве — попросить оставить подпись на наколеннике вы бы ни за что не решились. Поэтому, он сделал это за вас.       Ойкава обессилено прислонился к подоконнику, плотно сжал губы, словно сдерживал рвущиеся с языка слова, и, не отрываясь, смотрел поплывшим взглядом на наколенник. Ивайзуми склонился к нему и что-то тихо прошептал на ухо. Ойкава кивнул, потом отрицательно качнул головой и снова кивнул.       — Спасибо, Кетани-сан, — негромко произнес он.       Киеши прикрыл глаза, принимая благодарность, и достал очередное наследное имущество. На стол легла небольшая деревянная коробочка, необработанная, с плотно подогнанной крышкой без украшений.       — Ивайзуми-сан, — поднял взгляд на Ивайзуми Киеши и толкнул по гладкому столу в его направлении коробку. Внутри что-то металлически звякнуло. — Вам Кентаро оставил все свои награды, которые он смог взять, несмотря на прогрессирующую болезнь. Он говорил, что вы всегда его вдохновляли. И если бы не вы, он бы не смог так долго продержаться в борьбе с болезнью.       Ивайзуми сдвинул в сторону крышку, та с трудом протолкнулась сквозь пазы. Ее не часто открывали. Внутри перемешанные абы как лежали значки и медали. Серебряные, бронзовые, парочка имитаций золота. Плавание, бег, армрестлинг, велогонки, даже метание дротиков. Ивайзуми провел осторожно пальцами по наградам, металл холодил горящую кожу, подцепил значок «самый меткий стрелок фестиваля» и хмуро улыбнулся.       — Я рад, что он до конца не сдавался.       Киеши не стал говорить, что сдался Кентаро, как только узнал, что Ивайзуми вслед за Ойкавой улетел в Аргентину. Ни к чему этим еще детям, пусть и таким взрослым, лишний груз вины.       — Матсукава и Ханамаки, — произнес он вместо этого и кивнул в сторону нагромождения коробок рядом с их стульями, — вам Кентаро завещал всю коллекцию манги, которая ему самому осталась от покойной матери. И просил передать на словах, простите, — Киеши откашлялся и впервые за все время еле заметно улыбнулся: — «может хоть после чтения обучающей литературы вы попробуете что-то кроме миссионерской».       — Вот паршивец! — восхищенно выдохнул Ханамаки, заглянув в ближайшую коробку. Матсукава поддержал его кивком — несколько видимых томиков бара-манги его тоже впечатлили.       — Ватари, возможно вы уже не помните, как кинулись помогать Кентаро, которому подачей Ойкавы-куна разбило на приеме нос. Но он хорошо помнил этот момент.       — Я помню, — перебил Киеши Ватари, — он нарычал на меня, отобрал мяч и ушел из спортзала, никому ничего не объяснив.       — Теперь вы понимаете, почему он так поступил. Шанс заразиться от крови ВИЧ-инфецированного через кожу очень мал, но вы были либеро, а у них никогда не сходят ссадины с рук. Кентаро испугался. Поэтому повел себя агрессивнее, чем обычно, — Киеши достал из коробки мяч, тот самый мяч, но уже сотню раз продезинфицированный, и перекинул его Ватари. Тот поймал и не без удивления уставился на маркерное «извини» на стертом до белого основания боку микасы. — Думаю, слова тут излишни.       Ватари кивнул, сглотнул внезапно возникший в горле комок и сжал в руках потрепанный множеством стирок мяч.       — Из присутствующих остался только вы. Яхаба, верно? Возлюбленный Кентаро.       У Яхабы вырвался нервный смешок.       — Возлюбленный? Вы ошибаетесь, он отказал мне.       Киеши сосредоточенно нахмурился.       — Отказал? Да, помню, он рассказывал. Не так подробно, как мне хотелось бы знать, но все же довольно емко охарактеризовав свое к вам отношение. И я не могу подобрать другого слова, кроме как возлюбленный.       Яхаба спорить не стал, гадая, что же отписал ему Кетани. В голову ничего не приходило: он не мотивировал его к жизни, как Ивайзуми; не терся рядом, угрожая заразиться, как Ватари; не попадался в подсобке с инвентарем на старых списанных матах, как Матсукава и Ханамаки; не успел даже заработать себе авторитет, как Ойкава, потому что Кетани ушел из клуба раньше.       Киеши без слов протянул ему незапечатанный конверт. Ватари поднялся с места, чтоб не было соблазна заглянуть в предсмертное послание Кетани, и отошел к окну, за что Яхаба был ему благодарен.       В конверте из плотной дорогой бумаги лежали простые неровно выдранные тетрадные листы, заполненные немного пляшущим почерком. На протяжении всего текста цвет пасты несколько раз сменялся, под конец преобразившись в дрожащую карандашную хирагану.       «Ты — идиот, — начиналось письмо с привычного оскорбления, Яхаба даже коротко усмехнулся, — ты — идиот, Яхаба, если продолжаешь думать, что я отказал тебе потому что не хотел отношений. Раз ты читаешь это письмо, дерьмо, похоже, я все же приставился. Надеюсь, Киеши там держится. Хотя, куда он денется, знал ведь, с самого начала знал, чем вся эта свистопляска кончится. Поэтому за него я переживаю меньше, чем за тебя, идиота. Никогда не любил изъясняться письменно, но вслух это сказать еще сложнее, тем более что из больницы меня больше не выпускают, боятся, что сдохну раньше начала следующего месяца и испоганю им всю статистику. Во-первых, я хотел извиниться. Вроде с этого начинают все нормальные прощальные письма. Извиняться мне, конечно, не за что, но дань традициям отдам, иначе психолог из кружка анонимных ВИЧ-идиотов не даст мне житья до самой смерти. Во-вторых, как я уже сказал, я не хотел тебе отказывать. Из всех людей, к которым я чувствую что-то больше, чем ненависть, ты подходил лучше других. Раздражал в той же степени, что и привлекал, мог с возрастом стать таким же пугающим, как Ойкава. И легко смог бы согнуть в бараний рог даже Ивайзуми-сана. В будущем. Когда-нибудь. Не обольщайся, сейчас пока еще точно нет. Не тогда, когда еле сдерживаешься, чтоб не разреветься на глазах у всех, я прав?»       Яхаба кивнул, отвечая на вопрос в письме, только Кетани переоценил его, в руках дрожали мокрые листы, из глаз непрестанно текли слезы, прорвавшиеся уже после третьего же «идиота». Воздух в крошечном офисе застыл, вязкая тишина, прерываемая только беспомощными всхлипами, сгустилась по углам. Ребята тактично вышли в коридор, оставляя Яхабу наедине с призраком Кетани. Нужно будет их потом поблагодарить, подумалось ему. Он растер до красноты глаза, чтоб иероглифы не расплывались, и вернулся к чтению.       «Вытри сопли, ничего страшного не случилось. Уверен, после стольких лет ты смог расфантазировать все то, что нафантазировал до того, как признался мне. Так что просто живи, как жил, Яхаба Шигеру, потому что любить трупы дело неблагодарное и противозаконное. Я бы ни за что не признался вслух, но, дерьмо, как же я чертовски рад, что ремиссия позволила мне вернуться в волейбол на втором году. Извини, что подвел тебя на третьем, знаю, ты рассчитывал на меня на отборочных, но если бы я не ушел, то сдох бы намного раньше. А ты, как я понял из признания, вряд ли бы обрадовался трупу на руках, — цвет пасты сменился. — Тут я заржал так, что чуть не заблевал письмо кровью. Медсестры — зло, так что пишу продолжение через неделю. Я чувствую, мне осталось совсем недолго. На собраниях этих анонимных идиотов говорят, что нужно проститься со всеми, кто вам дорог до того, как перестанешь связно выражаться. Но мне так дико страшно посмотреть на тебя, и понять, что такой я — сорок килограмм бараньего веса, запавший нос и черный дементоровский рот — тебе уже не нужен. Поэтому, прощаюсь через письмо. Я не верю в чушь про перерождение, рай и ад, так что не могу пообещать тебе следить Оттуда. Люди приходят в этот мир, вылезая из других людей, и уходят в небытие кормить червей собственным разложившимся мясом. Никакие свет в конце тоннеля, двадцать один грамм и Будда не убедят меня в том, что есть жизнь после смерти. Возможно, сейчас я тебя расстроил еще сильнее, чем тогда, в раздевалке, надеюсь как и тогда, сейчас тебя найдется кому утешить, потому что от меня ты этого не дождешься. Я могу только извиниться задним числом за все то дерьмо, что успел тебе причинить специально или по незнанию. На прощание я хотел сказать тебе только одно, то, что ты надеялся услышать после признания.       Ты мне тоже нравишься, Яхаба Шигеру. Прощай».