Штуки

      Принцесса была ужасная, погода была прекрасная. Днем, во втором часу…       Дайшо задрал голову и погрозил кулаком рассказчику. На подол платья налип гроздьями репейник. Он вспотел, запыхался, мухи то и дело лезли в глаза, заставляя его выражаться так, как совсем не подобает человеку его статуса и положения. Солнце палило оголенные плечи, светлая кожа стремительно краснела и такими темпами грозилась вот-вот сию же минуту облезть лохмотьями. Возможно, для кого-то погода и была прекрасной, но Дайшо она стояла поперек горла. Нос обгорел, пот разъедал глаза, волосы, уложенные в высокую прическу, наполовину распустились, наполовину намокли и липли к шее противными влажными щупальцами.       Лес и не думал кончаться, колючие сучья царапали по-принцессьи нежную кожу, упругие ветки, которые он с трудом отгибал, хлестко возвращали должок обратно прямо по банту, прикрывающему не менее нежное место.       — Ублюдочный лес, ублюдочная стража, проклятые послеобеденные прогулки! — ворчал он, продираясь сквозь не единожды сломанные ветки. Тут он, кажется, уже был. — Да чтоб я еще раз, да этим плебейским олухам, которым два плюс два — уже высшая арифметика, доверил сопровождать себя в дороге. Да ни в жизнь!       Заканчивался третий круг его брожения по не такому уж и большому лесу, туфли на невысоком, но устойчивом широком каблуке стерли в мясо не обзаведшиеся походными мозолями ноги, царапины на пальцах и лице ныли, а ненависть к потерявшим ее стражникам все сильнее перекрывало хорошее воспитание       Еще бы чуть-чуть и Дайшо заорал бы благим не принцессьим матом на верхушки деревьев, когда те, предчувствуя словесную бурю, расступились и открыли его взору еще более ужасную, чем непроходимый лес, Полянку. Заросшую репьем и терновыми кустами, с острыми, как бритва, листьями травы неизвестного вида почти в человеческий рост, с буреломом по краям и зловонным запахом застоявшегося дождя. Прекрасная летняя жара делала это болото еще более отвратительным. Единственный плюс Полянки притаился в самой дальней ее части, куда не попасть в обход едва заметной, заросшей сорняками-колючками тропинки. Там под сенью деревьев, отгородившись от остальной Полянки и посторонних взглядов высоким рогозом, прятался вход в Землянку.       «Наверняка, восхитительно прохладную» — подумалось Дайшо, вконец задолбавшемуся от жаркого марева безветренного леса.       Платье разодралось окончательно, нежная гладкая ткань парчи повисла лохмотьями, вышитые золотыми нитями узоры истрепались сияющей бахромой. Под нижними юбками чувствовалось отвратительное шевеление, словно по ногам ползли насекомые. При мысли о сороконожках, гусеницах и муравьях хотелось удавиться. Дайшо не раз останавливался и задирал многочисленные подолы, только чтоб в очередной раз убедиться в разыгравшейся на нервной почве паранойе.       — Брехня! С чего вдруг я боюсь насекомых? — неубедительно пробормотал он себе под нос и снова погрозил кулаком рассказчику.       Все нежнейшие принцессы издревле боялись насекомых. Этот непреложный факт никто еще не смог оспорить.       Гусениц под подолами не было. Насекомые брезговали потеющей и пыхтящей, словно после многокилометровой пробежки, принцессой. Дайшо зло пнул невинный цветочек, который цвел на краю тропинки каждый год, никому не мешая, пока не появилась вздорная венценосная особа, и уверенно зашагал дальше. Туфли наполовину утопали в жиже из прошедшего дождя, запутанной мелкой травы и прошлогодних гнилых листьев. Да, Полянка была не просто ужасной, если бы не Землянка, ноги бы его на этом островке терновника и гнили не было.       Дверями Землянка похвастаться не могла. Вместо нее в невысоком холме зиял глубокий черный провал с криво вырезанными прямо в земле ступенями, уходящими вниз во мрак. Дайшо посмотрел на свои изгвазданные в черт-те чем туфли, на грязные земляные ступени, прикинул, что с хозяина не убудет, и смело шагнул в темноту.       — Ну и кого тут принесла нелегкая прямиком в мою жаровню?       Дайшо поежился от нарочито добродушного голоса. Принцессой он был не робкого десятка, и радушием каких-нибудь разбойников напугать того, на кого было совершено сорок три покушения только за прошлый год, нужно было постараться.       — Встречай высоких гостей, плебей, да выкладывай на стол пожрать, Высочество проголодалось.       — А ты всегда о себе в третьем лице говоришь? — блеснула темнота зачатками эрудиции.       Тьма Землянки, действительно оказавшейся приятно прохладной, расступилась под натиском разгорающейся жаровни. Кроваво-красные отблески замерцавших углей легли на стены, небогатое убранство и самого обитателя Землянки. Высокий, статный красавец в небрежно повязанном запачканном в чем-то фартуке, с ослепительной улыбкой и таким же до ослепительного блеска наточенным тесаком. Он что-то мурлыкал под нос, подходя все ближе к незаваному гостю.       Дайшо переступил с ноги на ногу, гордо задрал подбородок и тряхнул головой, пытаясь хотя бы так отлепить от лица приставшие к поту волосы. Уверенности это, ясное дело, не добавляло. Как и измочаленное в ветошь платье и тупоносые запачканные туфли размера эдак отнюдь не принцессьего.       — Люблю, когда обед приходит сам… о, Господь Милостивый, — шарахнулся вдруг Людоед от гостя, — ну и ужасная же из тебя принцесса! Любой аппетит отобьет. Ты точно королевских кровей? Сдается мне, сам ты плебей и замашки у тебя такие же.       Он обидно заржал.       Большего оскорбления, чем сомнение в происхождении, Дайшо еще не наносили. Он недоуменно поскреб ногтем прогулочный обруч, в свободное от приемов время заменявший ему корону, тот оказался на месте. Потом осмотрел пальцы, не слетел ли фамильный перстень. В оправе камня застряли мелкие травинки и сор, но в целом, легко было понять — Дайшо из принцесс. Так что называть его ужасным, да еще и плебеем — это каким недоразвитым пещерным жителем нужно быть?       — Ты, я смотрю, умом не обделен, но в некоторых аспектах мыслишь, словно дитя недоразвитое, — витиевато начал он, маскируя за кружевом слов издевку, — если Высочество слегка заплутало на прогулке и выбрало твой так называемый дом в качестве места для отдыха и восстановления подорванных долгим блужданием сил, ты должен быть просто счастлив.       — Хорошо, что ты мне это сказал, — не выражая ни капли почтения венценосцу ответил Людоед, — а то я-то, недалекий, и не понял, какое счастье мне тут привалило, в ободранном платье и внешним видом потасканной легкодоступной девки. Вали отсюда, Принцесс, — прозвучало словно ругательство, губы растянулись в издевательской улыбке, — пока цел, иначе пущу на комбикорм волкам. Сам-то я такое есть не стану.       И всухую проигравший на чужом поле Дайшо, подобрав полы ободранных юбок и свою королевскую гордость, отправился восвояси. Всю дорогу до Замка, которая обнаружилась на удивление легко, он запоминал путь, по которому собирался напустить стражу. Но ни стража, ни он сам больше эту Полянку не находили.       Вот такая легенда прекрасная. Вот такая принцесса ужасная.       — А может быть, было все наоборот?       Принцесса была прекрасная, погода была ужасная. Днем, во втором часу…       Хлестал ливень так, что на два метра вперед видно уж не было. Дайшо шел, кутаясь в легкий узорчатый жилет, и сетовал на растяп стражников, умудрившихся потерять вверенную им принцессу в ближайшем к Замку лесу. Погода испортилась внезапно и очень быстро. Дайшо шел, меся прогулочными ботиночками слякоть, промокшее отяжелевшее платье обвивалось вокруг ног, совсем не благочестиво и слишком явно выставляя напоказ длинные ноги. Волосы, ничем не заколотые, струились по плечам и спине, вбирая в себя капли дождя, напитываясь влагой и тяжелыми волнами обрамляя бледное, заострившееся от холода лицо.       Даже в дождь прекрасней принцессы, чем Дайшо, свет еще не видывал.       Лес расступался, склонялся перед его красотой. Ни единая ветка, ни колючка не смели цепляться, царапать нежнейший холодный атлас кожи. Густые кроны берегли от косых ледяных струй. Тропки петляли, пересекаясь одна с другой, и вскоре вывели принцессу к прекрасной Полянке. Нежно шелковая травка едва пригибалась под натиском стихии, но даже так она оставалась свежеть ярко-изумрудным цветом. Пахло одуряющее вкусно — дождем, мокрыми листьями и цветущими в это время года цветами. Дайшо прошел по прямой, выложенной камнями, тропинке, пересекающей огромный пятачок свободного от деревьев пространства, и оказался перед… мозг не с первого раза сумел обработать увиденное.       — Ну и ужас, — расстроился Дайшо, разглядывая затаившуюся в кустах орешника Землянку.       Та поистине была ужасной. Черный провал входа, осыпавшаяся земля, красными комьями облепившая робкие травинки, могильный холод, тянущийся из распахнутого зева ловушки.       Но промокшему до исподнего Дайшо, у которого зуб на зуб не попадал от холода, выбирать не приходилось. Он стряхнул с ботиночек грязь, сделал глубокий вдох и, словно в пропасть, шагнул в Землянку.       — Надеюсь, тут хотя бы сухо.       — Неужто еда сама пришла ко мне на обед? — раздался у подножия небольшой в семь ступенек лестницы похабный голос человека, судя по интонации испытывающего совсем не желудочные муки голода.       — Прошу меня простить, — вежливо произнес Дайшо, заталкивая брезгливые опасения до востребования, — не позволите ли вы мне переждать дождь в вашей уж… э-э… в вашей Землянке. Боюсь, я немного заплутал.       — Я никогда не отказываюсь от мытых продуктов, — заржал голос.       Чиркнуло огниво, освещая разгоревшейся жаровней Землянку. Грубо обработанные стены, на них, словно гирлянда, кости, явно человеческого, а может даже принцессьего происхождения. Отступив пару шагов от лестницы, чтоб дать принцессе пространство для маневров, замер сам хозяин Землянки — неопрятно одетый, в окровавленном фартуке, лохматый и небритый детина с огромным, тут Дайшо даже слегка струхнул, тесаком, тоже измазанном кровью.       — Боже Милостивый, — отступил Людоед еще на пару шагов и прикрыл глаза лезвием, — ослепительно прекрасна. Как такую принцессу занесло в мою лачугу? Обстановка моя настолько убога, что только Ваше присутствие могло украсить эту дыру. Вы слишком прекрасны, Ваше Высочество, боюсь, я не смогу поднять на вас свой инструмент. По крайней мере тот, что в руках.       Он снова похабно заржал, но взгляда на гостя так и не поднял.       — Уходите, подобру-поздорову, кажется, сегодня я останусь голодным. Но в кои-то веки, не пожалею о сделанном выборе.       И ушла озадаченная прекрасная принцесса из ужасной Землянки, от прекрасной Полянки, напрямую вышла к Замку и забыла о случившемся приключении. Ведь как известно, прекрасные принцессы не занимаются геноцидом и гонением меньшинств своей страны, пусть даже если это…       — …гомик-каннибал.       — Хэй, не обзывай моего персонажа!       Куроо вытянул из-за спины Дайшо подушку, отбросил ее на пол и повалил его на расхристанные недавней постельной гимнастикой простыни.       — Я только правду сказал. Вот что ты делаешь?       Сугуру затих, глядя в потолок их спальни, чутко прислушиваясь к легонько покусывающему шею парню.       — Пробую тебя на зуб. Должен же я проверить, — Куроо прочертил языком долгую линию от основания шеи до уха, внутри все сладко сжалось от этого движения, — достаточно ли ты съедобен для людоеда? Не ядовит ли? А то, знаешь ли, изжога и язва желудка не то, — он прервался, чтоб прикусить кожу под подбородком, одобрительно заворчал на негромкий стон и продолжил: — Не то, с чем хочется проснуться после ночи любви.       — Я, ох… — голос Дайшо сорвался, Куроо принялся осторожно выцеловывать линию челюсти, заставляя пальцы в предвкушении подрагивать. — В первый раз не напробовался?       — Не распробовал. Хотя чувствую, что яд твой глубоко проник в меня. Маленькая змеючная принцесса.       — Завали, Куроо.       По ребрам легкой щекоткой прошлись пальцы, Дайшо выгнулся, пробормотал сквозь зубы еще несколько крепких слов и вцепился Куроо в волосы, притягивая того для поцелуя.       Дразниться, как во время первого захода, Куроо не стал и, проглотив хриплое «Тетсу», приник к губам. Не принцессьим, но не менее желанным.       Он целовал так, что Дайшо всерьез начал опасаться за свою жизнь, не с каннибалом ли он живет, который через поцелуи сжирает своих жертв. Куроо прикусил ему губу, почувствовав, что от него, такого великолепного и горячего, отвлеклись на посторонние размышления. На что в ответ получил ехидное предостережение-предупреждение:       — Не сожри меня, Тетсу.       Дайшо прошелся ладонями от затылка по приятно теплой, выгнутой спине, очертил лопатки, пальцами пробежался по позвонкам до самого копчика, догоняя рассыпавшуюся дрожь, и замер на вызывающе выставленной заднице.       — Только если в переносном смысле, — Куроо подмигнул и вжался пахом в пах, между раздвинутых ног Сугуру, вызывая громкий и бесстыдный стон.       — Черт, чтоб тебя…       Куроо вжался еще, только на этот раз полностью распластавшись на дрожащем теле. Пальцы нырнули вниз, ощупывая припухшие горячие края входа. Дайшо прикусил губу и откинул голову, впиваясь пальцами в чужую задницу. Было обжигающе хорошо, приятно так, что пальцы на ногах поджимались.       Они и перерыв на чтение сказок-то устроили, только чтобы немного прийти в себя и подготовиться ко второму раунду. Слишком соскучились, слишком давно не виделись, сцеживая яд друг другу на головы по капле через видеосвязь. Неспособные дотронуться друг до друга. Видевшие друг друга полгода только через крошечные экраны смартфонов да мониторы вечно сбоящих, идущих рябью компьютеров.       — Не тормози, — понукал его Сугуру, чувствуя, как пальцы кружат у входа, не решаясь проникнуть в разработанное нутро, — или хочешь, чтоб я тут уснул?       — До чего же ты вредная зараза, — выдохнул ему в висок Куроо и ввел сразу два пальца, раскрывая, ловя судорожный выдох на ухо.       Член пульсировал, почти ныл, распаленный близостью. Куроо тер большим пальцем края, смотрел внимательно в подрагивающие расширившиеся до предела зрачки, ловил на себе поплывший взгляд, и сам терялся от бьющей в голову крови. Так хотелось, будто и не было первого за полгода раза. Хотелось снова выцеловать, выласкать каждый участок чересчур бледной, ну чисто по-принцессьи аристократичной кожи, вылизать жадный жаркий рот с красными покусанными губами. Коснуться дрожащих от удовольствия век, провести по тонкой коже языком, ловя судорожное, такое желанное «Тетсу» на грани любви и ненависти.       — Я сейчас усну, — выдохнул дрожащим, срывающимся голосом Сугуру и бросил на Куроо недовольный взгляд, потерявший свой эффект тут же, от легкого движения пальцев, — и справляйся, ох, чтоб тебя, Куроо Тетсуро, со своим стояком сам!       — Обожаю тебя.       Куроо нашарил на полу ополовиненный тюбик смазки, подмигнул пошло и криво, сразу обоими глазами, на что Дайшо, если б мог, с чувством хлопнул бы себя по лбу, и, вылив добрую половину остатков на свой член, приставил головку к мягкому, податливому входу.       — Люблю, когда обед сам ложится в постель, — выдал он очередную гениальную реплику. И как только Дайшо открыл рот, чтоб осадить его, одним плавным слитным движением вошел, вышибая сразу и дух, и стон, и желание говорить что-либо еще, пока восхитительное чувство наполненности не закончится, не оборвется резким, почти жестким движением.       И вот тогда… Сугуру никогда не был тихим в постели. Куроо с восторгом узнал это, когда впервые разделил с ним одеяло и смазку. Тот стонал, ругался, хныкал, если Куроо принимался за излюбленные методы мучений — оттягивание конца, медленные ленивые поцелуи на пороге оргазма, или вылизывание загривка, от чего у Сугуру вырывались совсем уж жалобные звуки, способные и мертвого заставить кончить.       Куроо двигался размеренно, с оттягом, каждый раз попадая по нужному месту, ловя ошалелые взгляды и будоражащие вскрики вперемешку с обещаниями скорой расправы и заверениями в лютой ненависти. До гроба.       К члену Дайшо они потянулись одновременно, пальцы сплелись, движение замедлилось. Теперь Куроо вбивался сильнее и жестче, придавив Дайшо одной рукой к постели, навалившись на нее всем весом, другой надрачивая в том же темпе. Он знал, как любит Дайшо, а Дайшо — как Куроо нравится эта мнимая власть. Он позволял довести себя до оргазма, выдыхал излюбленное:       — Тетсу.       И застывал на пике, распахнув глаза, невидящим взглядом пялясь в потолок.       В себя Сугуру пришел от того, что воздух в легких истаял окончательно, а тяжеленное тело оглобли, вымахавшее за полугодичное расставание, и не думало сдвигаться в сторону. Пришлось спихивать Куроо с себя и шарить по полу в поисках подушки. Спать, лежа идеально горизонтально, в отличие от своего парня, Сугуру не любил.       Куроо наблюдал за его телодвижениями одним глазом, другой утопив в складках смятых простыней. Дождавшись, когда Дайшо с удобством устроится и потянется к выключателю, он хитро улыбнулся и спросил:       — Еще одну сказочку перед третьим раундом?