Штуки

      Атсуму ненавидит работу Киты.       Скажи ему кто в старшей школе, что он будет ненавидеть что-то, связанное с семпаем, первым бы полез в драку, еще и Саму втянул бы. Но факт. Атсуму до боли, до дрожи ненавидит нынешнюю работу Киты. Не его место, не то, что он там делает, а то, что эта чертова работа делает с ним. Саму согласен, редкий случай, когда они в чем-то сходятся мнениями. Но трусливый братишка и не думает поднимать тему о смене работы. А, между тем, та медленно, но верно убивает их Киту.       Атсуму люто ее ненавидит.       Тренировка идет наперекосяк, он ловит себя на том, что своими придирками успел достать даже Хинату, и тот с опаской обходит его стороной.       — Придурок, — тихо корит он себя и, заметив настороженный взгляд Бокуто, раздраженно бросает. — Я не тебе.       — Все в порядке?       Даже Сакуса обращает внимание на его повышенную нервозность. А это уже все, клиника. Если даже Сакуса забеспокоился, самое время взять себя в руки, начать вести как обычно и хотя бы до возвращения домой давить в себе вспышки агрессии.       — Не волнуйся, Оми-кун, — снижает градус издевки в голосе до приемлемого для подколок Атсуму, — на воскресном матче это не отразится. И не надейся.       Сакуса собирается ответить чем-то явно неприятным, но Хината вовремя успевает его отвлечь. Атсуму переводит дыхание, на привычную словесную перепалку его терпения точно не хватило бы.       — Хэй, что-то с Китой? — осторожно трогает его за плечо Бокуто.       Атсуму давит в себе порыв послать сокомандника по известному адресу и, обмякнув под невесомым прикосновением, трет ладонью лицо.       — Какой идиот решил, что работать в приюте для умирающих животных — хорошая идея, — бросает он в сердцах и, заметив, как открывает рот Бокуто, чтобы ответить, осаждает: — Это был риторический вопрос.       Бокуто рот захлопывает. Мнется, растерянно обводя зал взглядом. Атсуму тоже смотрит: в дальнем конце Хината что-то заговорщицки шушукает на ухо Сакусе, Адира с Шионом отрабатывают прием, остальные, пользуясь почти подошедшей к концу тренировкой, столпились вокруг тренера, чтоб получить первые замечания. Нужно тоже собираться потихоньку домой. Он обещал Саму и Ките, что будет сегодня пораньше, все же его очередь готовить ужин. Братишка наверняка задержится в магазине, а Кита…       — Яку работает в ветеринарке, да и школьный приятель Хошиуми вроде тоже у себя там в Нагано с больными животными возится, — роняет Бокуто, не совсем понявший причину недовольства Атсуму.       Тот волком смотрит на него и перебирает в голове слова понеобиднее. Встречаться с Акааши, чтоб снова огрести за свой длинный язык, ему не хочется.       — Бокуто, — начинает он, тот глядит на него с любопытством и ожиданием, полностью игнорируя оклики Хинаты, — работа в ветеринарной клинике или даже в обычном приюте очень сильно отличается от того места, где работает Кита, — в желтых глазищах просто океан непонимания, и приходится разъяснять очевидное: — В клинике животное еще могут вылечить, из приюта — забрать. А к Ките все эти несчастные кошки, собаки, попугаи, черепахи, даже чертов питон, попадают с одним исходом. С летальным!       Он глотает рвущееся с последним словом ругательство и опускается на скамейку. Хината, отчаявшись дозваться, подходит к ним ближе и наверняка слышит если не всю тираду, то окончание точно.       — Вы про приют, который возле Матсури-парка?       — Все, достали, я домой.       — Не торопись, Атсуму-кун, — тормозит его тренер, — после тренировки интервью, присутствие всех игроков основы обязательно.       В этот раз подавить порыв выругаться удается с еще большим трудом.       — Я понял вас, — кивает он ждущему ответа тренеру и уходит в раздевалку.       Телефон завалился на самое дно шкафчика. Атсуму шипит от злости, с головой зарывается в темное нутро и с трудом, но нашаривает его под как попало скомканной одеждой и двумя пустыми спортивными сумками.       — Саму, — зовет он, как только гудки сменяются раздраженным «чего надо?». — Я опоздаю сегодня. Захвати ужин.       — А Китай тебе не захватить?! Ты совсем совесть потерял? Ни у одного тебя работа. Я не могу постоянно скидывать все дела на помощников и лететь домой только потому, что тебе в очередной раз припекло попозировать с фанатками или дать еще одно дурацкое интервью.       Атсуму понимает его возмущение — вся неделя выдалась такой, словно на пороховой бочке. Он опаздывает на ужин уже четвертый день подряд. А ведь Кита еще в понедельник равнодушно уронил, что Акки совсем плоха и не сегодня-завтра умрет, и они со страхом ждали того дня, когда Кита вернется и тем же равнодушным голосом без единой эмоции в глазах скажет, что все, на одного питомца в их приюте стало меньше.       — Саму, — устало тянет он и брат затыкается. Атсуму почти видит, как тот хмурится, сжимает в тонкую бледную полоску губы и ерошит волосы под кепкой, — присмотри за ним, если я не успею. Пожалуйста?       Этим, кажется, он окончательно пугает брата, потому что Осаму чертыхается по ту сторону и, судя по звукам, закрывается в подсобке.       — Ты что-то задумал? — с подозрением шепчет он в трубку.       — Нет. Да. Не знаю. Мне просто надоело это. Как и тебе, я знаю, не отнекивайся. Помнишь пугающего Киту-сана из старшей школы?       — Да, — голос Осаму звучит сдавлено, Атсуму удовлетворенно кивает — проняло, еще как проняло.       — Я хочу его обратно. Хочу вернуть все обратно. Мы как будто с роботом живем, разве у тебя не возникало такого ощущения?       — Кита-сан не уволится, если ты об этом.       И звучит он до того отвратительно уверенно, что Атсуму хочется начистить брату физиономию. Но вместо этого он только сжимает кулаки, хрустя пластиком телефона, и отвечает обманчиво ровно, почти спокойно:       — Это мы еще посмотрим, — и переводит тему: — Интервью продлится час, не дольше, дома буду через полтора. Увидимся.       Осаму вздыхает шорохом помех и, ничего не говоря, обрывает связь.       Атсуму ошибся на час.       Во всем доме тишина и полумрак, расцвеченный неоновой вывеской круглосуточного комбини по другую сторону улицы. Он обходит каждый угол, сбрасывая по пути кеды, сумку, уличную одежду, футболку, оставаясь в одних джинсах. Заглядывает на кухню. Там на столе, заботливо обернутый пищевой пленкой его ждет ужин. И, похоже, ждет только он один. Потому что на первом этаже никого, тишина такая, что шорох по татами кажется оглушительным. Атсуму оставляет ужин — четыре онигири, холодный кусок опаленной рыбы и плошку риса — подождать его еще немного, а сам направляется на второй этаж, прямиком в их спальню, не заворачивая больше никуда.       Сквозь фусума спальни просвечивает тусклый свет ночника. Атсуму осторожно отодвигает одну створку в сторону и просачивается в комнату. Сквозняк, проскользнувший следом, холодит спину и невесомо трогает волосы на затылке. Фусума так и остается раздвинутым. На их кровати — уступка Киты братьям, из них троих только он в детстве спал на футоне — царит идиллия, если можно так выразиться. Кита сидит, прислонившись к изголовью, подложив под спину его, Атсуму, подушку, и с тихим шорохом перебирает бумаги; на носу очки, лицо бледное, ночник невыгодно бросает на него пятна света, сгущая тени под глазами и у рта. Чуть ниже, уткнувшись носом в бок и обняв Киту поперек живота, тяжело, с присвистом посапывает Осаму, то и дело шмыгая носом.       Кита отрывается от изучения бумаг, очки соскальзывают на кончик носа, и выжидательно смотрит на Атсуму. Тот мнется, неожиданно уязвимо ощущая себя без футболки, но решения поговорить все равно не меняет. Этому стоило положить конец давно. Еще в самый первый раз, когда Кита вернулся с работы застывший, словно глыба льда в проруби — ни единой эмоции, ни тени прошлого себя. Атсуму тогда не мог взять в толк, в чем он провинился? Хотя бы себе стоит признаться, расстраивал Киту он обычно намного чаще брата. Но тогда, ни он, ни Осаму не смогли добиться от Киты хоть какой-нибудь реакции. На все вопросы он отвечал утверждением, что все хорошо, и им не стоит беспокоиться. Чем, признаться, беспокоил намного сильнее. Уже позже, когда на одной из игр Яку, друг-ветеринар из клиники неподалеку, спросил, как дела у Киты и не сильно ли по нему ударила смерть списанной по возрасту служебной овчарки, Атсуму все понял. Понял и принял, и даже, поддавшись уговорам Осаму, оставил Киту в покое на некоторое время.       И это оказалось их ошибкой.       Стоило Ките хоть немного ожить, начать интересоваться окружением и приходить на его игры, как случалась очередная смерть. И Киту промораживало снова. Время, которое братья отводили ему на то, чтобы прийти в себя, все растягивалось и растягивалось, а спустя год работы в этом проклятом, помеченном смертью месте и вовсе перестало хватать. Питомцы умирали с разной периодичностью, но теперь Кита просто не успевал восстановиться, а после уже даже и не пытался. Глаза потускнели, уголки прежде и так не особо улыбчивого рта опустились окончательно. Он перестал отчитывать, ругаться в своей неповторимой пугающей манере, радоваться. Принимал как должное все: еду Осаму четвертый день подряд, хотя прежде настаивал на очередности в готовке, опоздания Атсуму, ночевки Осаму в магазине, их ругань и временами приветами со школьных времен возвращающиеся драки. Словно в вакууме.       Атсуму решил, во что бы то ни стало, пробиться сквозь этот вакуум.       Кровать прогибается под дополнительным весом, Атсуму на четвереньках подползает к Ките, откидывает в сторону руку брата, не заботясь о том, чтоб не разбудить, и устраивается поверх бедер и одеяла, примяв задницей какие-то бумаги.       — Атсуму.       Атсуму снимает и откладывает в сторону очки, вынимает бумаги у него из рук, мельком цепляет крупные шрифты: договор о кремации, расходные ордера, свидетельство о смерти. Акки все же не пережила сегодняшний день. Ловит на себе внимательный взгляд серых, почти черных от сгустившихся теней глаз.       — Атсуму, — вновь пробует достучаться Кита, но тот только головой мотает и придвигается ближе, чудом не переломав коленом пальцы брату.       Он кладет руку на шею Ките и притягивает того ближе к себе, упираясь лбом в лоб. Глаза в глаза. На мягкое поглаживание большим пальцем под ухом Кита чуть прикрывает веки и устало выдыхает:       — Что-то случилось?       — Да.       — Это как-то связано с тем, что твой брат ни на шаг сегодня от меня не отходил? Атсуму косится вниз, но Саму не притворяется, действительно спит, и выглядит таким усталым, что против воли заедает совесть. Если бы он не задерживался после каждой тренировки… а в воскресенье улетать на игру. Как он оставит их одних, не разобравшись, не поговорив?       — Частично, — уклончиво отвечает Атсуму, выпрямляется, немного отодвигаясь, заглядывает в усталые воспаленные глаза и выпаливает: — Мы беспокоимся.       На лице Киты непонимание пробивает привычную равнодушную маску. Он вскидывает брови, совсем немного, но для Атсуму, привыкшего из вечера в вечер видеть одно и то же выражение лица, это становится маленьким откровением. Он вскидывает вторую руку, укладывает обе на плечи и легонько встряхивает.       — Ты думаешь, мы не замечаем? Думаешь, мы такие слепые? Думаешь, если будешь целыми днями изображать равнодушность, мы поверим, что тебе все равно, и перестанем беспокоиться? Это так не работает, Кита-сан.       Атсуму захлебывается словами, давится, замолкает, пытаясь отдышаться от короткой отповеди, и Осаму, до этого тихо лежавший рядом, снова обхватывает Киту поперек живота и цепляется пальцами за футболку, так крепко, как только может.       — Чем больше ты закрываешься, тем сильнее это заметно, — хрипло шепчет он в бок, пряча там же лицо.       Кита опускает на него растерянный взгляд. Атсуму крепче сжимает плечи, перетягивая внимание на себя.       — Мы проучились с тобой два года, — справившись с собой, продолжает он, — и живем втроем уже черт-те сколько лет.       — Мы любим тебя, — снова влезает Осаму. — Разве этого мало, чтобы нам доверять? — он приподнимается на локте и твердо смотрит на Киту подозрительно блестящими глазами.       — Я не… — Кита запинается, переводит взгляд с одного близнеца на другого и обратно. — Я доверяю вам. Я просто, — он кладет ладони на их макушки, зарывается пальцами в волосы, поглаживая до того ласково, что у Атсуму перехватывает дыхание, Осаму громко сглатывает. — Просто я не хочу, чтобы вы переживали из-за меня. Не хочу вас беспокоить своими пустыми переживаниями, — его голос теряет строгость и холодность, и Атсуму жадно ловит каждое живое слово. — Нужно просто время привыкнуть к этой работе. Умом я понимаю. Но, — голос Киты срывается, проходясь ножом по сердцам близнецов, — это оказалось слишком тяжело.       Он смотрит в пространство между ними застывшим взглядом и на широко распахнутые глаза наворачиваются первые слезы.       — Это так тяжело, — словно бы удивленно продолжает он.       Слезы катятся по щекам, первые две капли срываются, ударяются о голое предплечье Осаму, и это становится сигналом к действию, потому что оба брата, не сговариваясь, срываются и валят Киту на кровать, заключив в двойные объятия.       Кита всхлипывает. Атсуму кажется, что больнее быть уже не может, но Кита всхлипывает, зарывается сильнее пальцами в волосы, притягивает ближе и прячет лицо в их плечах. Он чувствует, как шевелятся его губы, задевая голую кожу, Кита шепчет что-то, перемежая слова с судорожными вдохами. Несомненно важные документы мнутся под их телами, но пока ни их обладателю, ни близнецам нет до них никакого дела.       Атсуму гладит Киту куда достает, пересекается взглядом с братом и видит в его глазах ту же боль, что сжимает сейчас его сердце. А Кита продолжает шептать и шептать.       — Простите.       Словно сил на другие слова у него уже не осталось.       Ни Атсуму, ни брат, он уверен, не поднимут разговор об увольнении, как бы Атсуму не хорохорился. Кита слишком любит животных, чтобы уйти. Но сделать хоть что-то, хоть как-то облегчить его участь видеть каждый день смерть — это то, что в их силах. Больше говорить, тормошить, отвлекать. Может, заняться переделкой семейного участка на окраине города под кладбище для скончавшихся питомцев.       Кита должен оценить.       И ни в коем случае больше не позволять ему закрываться в себе. Атсуму больше не хочет повторения последних нескольких месяцев.       Осаму ловит его взгляд и кивает. Он тоже не хочет.