Штуки

      — Кай, стоять!       Куроо рявкнул на сокомандника так громко, что обернулись все в раздевалке. Кай, почти успевший выскользнуть за дверь, замер и нехотя обернулся. На его лице застыла напряженная улыбка.       Ребята следили, как капитан подходит к нему крадущейся походкой хищника, помахивая перед лицом стопкой мятых листков.       — Не вынуждай меня приказывать, Кай, — угрожающе заговорил Куроо, дойдя до друга, — я ведь могу.       Кай улыбнулся еще напряженнее и нервно вцепился в спортивную сумку.       — Твоей власти за пределами раздевалки грош цена.       С этими словами он под душераздирающий вопль Куроо шагнул за порог, отсалютовал двумя пальцами и мгновенно скрылся из виду.       — Не-е-ет!!! — взвыл Куроо, прикладываясь лбом к косяку.       Кенма застегнул молнию на куртке, подобрал сумку и, выпрямившись, сдул с лица щекочущую прядку.       — Яку, да? — спросил он, видя, как тут же отвели глаза все второгодки.       Куроо повернулся к нему, прижался спиной к стене и сполз на пол.       — Яку болеет уже три дня. Сенсей попросил занести ему задания.       Он поднял на Кенму затравленный взгляд, в уголках глаз даже заблестели слезы, но Кенму было не провести.       — На меня не рассчитывай, — проговорил он и, переступив через длинные конечности, убрался из раздевалки, следуя примеру Кая.       — Предатели, — фыркнул Куроо, стирая рукавом наслюнявленные слезы.       Тора ткнул Фукунагу в бок локтем и кивнул на выход, пока Куроо был занят собственным лицом.       Но Куроо не зря ел свой капитанский хлеб, и, заметив новую жертву, почти растянулся на полу, в броске собираясь схватить пытавшегося дезертировать аса.       — Ямамото! — вцепился он ему в штанину.       Тора заверещал, как не мог позволить себе любой уважающий себя мужик, подпрыгнул на месте и отлетел в сторону, едва не сбив с ног Фукунагу и чудом сохранив штаны.       Но не достоинство.       — Только не я, Куроо-сан, пощадите! Что угодно! Только не это!       — Откусит ногу, далеко не убежишь, — Фукунага ухватился за стену одной рукой, чтоб устоять, и подхватил второй Тору за плечо, чтоб удержать их обоих от падения.       — Предатели, — зашипел на второгодок Куроо и хотел добавить еще что-то такое же нелицеприятное, как по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки, взлетел Лев.       — А что это у вас тут происходит?!       — Свежее мясо, — Фукунага потянул Тору за собой, спокойный за их судьбу — Льва Куроо из своих цепких когтей точно не выпустит.       — Ты-то мне и нужен, Лев, — плотоядно ухмыльнулся Куроо и легко поднялся на ноги, перестав протирать капитанской задницей прихожую клубной комнаты, — идем-ка, поговорим.       Домик, в котором жил и на данный момент активно болел Яку был таким же крошечным и невысоким, как и сам его жилец, несмотря на два добротных этажа. Лев окинул взглядом аккуратный садик с отцветшими цветами, кусты крошечных декоративных вишен, клен, растущий у самой стены и елозящий ветками с красными от выстуженной осени листьями по окнам второго этажа. До чего уютно. Видно, что садом занимались с особой любовью. Возможно, мама Яку, но, может, и отец, Лев бы ничему не удивился.       Миссию по доставке домашнего задания для Яку Куроо торжественно перепоручил ему. Лев поправил сумку на плече, натянул поглубже шапку — вечерний холодок с любопытством покусывал красные мочки ушей и знать не желал о том, что в октябре его вроде как еще быть не должно — и шагнул во двор. Калитка при входе приветливо поскрипывала, крыльцо тоже совсем небольшое, но с красивыми узорчатыми перилами, больше напоминавшими крылечки в кукольных домиках, которые покупали Алисе в детстве, крякнуло под весом рослого первогодки, но испытание выдержало. Как и дверь, которой шарахнули Льва по лбу.       Он отскочил от распахнувшегося входа и едва не слетел с крылечка, в последний момент успев уцепиться за перила.       Из дома выскочила всклокоченная, короткостриженая женщина в легком пальтишке, с большой хозяйственной сумкой, что в ее маленьких ручках и при миниатюрной, почти эфемерной фигуре смотрелось довольно угрожающе и точно не к месту.       Она уставилась Льву в грудь, потом медленно подняла взгляд и задрала голову повыше, чтоб видеть собственно лицо пострадавшего.       — Вы к кому?       Лев потер шишку — было, в общем-то, не больно, больше обидно, как будто дом, как и Яку-сан, решил отвесить ему профилактическую затрещину.       — Я принес домашнее задание для Яку-сана, — в доказательство он приподнял висящую на плече сумку и важно ею потряс.       — Ох, дорогой, прости-прости, — зачастила маленькая женщина, «так вот в кого Яку-сан такой крошечный» — довольно подумал Лев. — Я думала, заглянет Тетсуро-кун, обычно, когда болеет Мориске, именно он таскает ему задания. Не ожидала увидеть кого-то незнакомого. А ты у нас кто?       — Хайба Лев, тетушка, — представился Лев, с удовольствием разглядывая маму Яку-сана. Маленькая, миленькая, улыбчивая. Правда сейчас с тревожными морщинками между бровей и обеспокоенным взглядом.       — Так вот ты какой… — она прикрыла рот ладошкой, чтоб не ляпнуть что-то, что явно не предназначалось для его ушей, и сказала совсем не то, что собиралась. — Надеюсь, Тетсуро-кун предупредил тебя о Мориске? Когда он болеет, он немного… — она помахала рукой, пытаясь подобрать слово, но не преуспела и трогательно беспомощно уставилась на Льва.       Тот отцитировал устную инструкцию, которой его снабдил Куроо вместе со всеми листками с заданиями:       — «Яку, когда болеет, ужасен, брось в него задания и убегай!» — и тут же добавил: — Но я его не боюсь! Мне на тренировках больше достается, так что я не испугаюсь, не волнуйтесь.       — Ох, милый, — тоном «как же глубоко ты заблуждаешься» произнесла женщина, — ну, ничего не поделаешь, задания-то все равно нужно занести, а тебе, раз уж вы в одной команде, узнать такого Мориске поближе, — она поправила на локте свою огромную сумку и махнула в сторону открытой двери. — Развлекайтесь, мальчики, я пойду к соседке. Я ведь не железная, — пробормотала она, уже сходя с крыльца, — мне тоже нужен отдых. Желательно на неделю и на максимальном расстоянии от дома. Ох уж эти невыносимые мужчины. Что отец, что сын.       Лев не вслушивался в бормотание мамы Яку-сана, о чем еще не раз успеет пожалеть. Но пока, там, за тянущем из дома теплом его ждал сам Яку. Больной, ужасный, по словам Куроо. Но кто вообще доверяет Куроо, который считает свою прическу верхом стилистического решения? Вот и Лев не доверял. Хотя тетушка довольно сильно подкосила его уверенность в собственных силах, и порог Лев переступал с некоторой опаской.       Дверь за спиной захлопнулась с пугающим звуком, разом отрезая шум улицы и погружая в тихий, жутковатый полумрак успевшей подостыть прихожей.       — Эм, есть кто дома? — на пробу позвал Лев. — Яку-сан?       Из дальней части длинного коридора раздался угрожающий шорох. Словно по полу шуршало что-то массивное и тяжелое, от которого шли звуки на зависть всем бюджетным фильмам ужасов.       — Кто здесь? — прохрипела темнота сильно искаженным простудой, но еще узнаваемым голосом Яку.       — Это Лев, Яку-сан, я принес домашнее задание.       Лев в доказательство снял с плеча сумку и вытянул ее перед собой.       Силуэт, чуть темнее царящего в прихожей мрака, придвинулся ближе, оформляясь в закутанную с головы до ног в толстое зимнее одеяло фигурку Яку. Лев ждал, когда тот подойдет ближе и возьмет из сумки распечатки, но Яку удивил его.       Из-под одеяла высунулась пылающая рука, — только потом до Льва дошло, что горела рука, скорее всего, от температуры, — выхватила сумку и отбросила в строну полки для обуви.       — Присядь, — хрипло приказал Яку, кивая закутанной в одеяло головой на пол прихожей.       Лев растерянно присел на корточки, даже не думая спорить, подчиняясь властному голосу по въевшейся волейбольной привычке. И едва не загремел на пол задницей, когда Яку, распахнув края одеяла, как был — в старой растянутой футболке и великоватых шортах — заскочил на Льва, обхватил руками за шею и закутал их обоих.       — Яку-сан? — осторожно позвал Лев, подхватив семпая под задницу и выпрямляясь, чтоб сохранить равновесие.       — Мррм? — муркнул Яку и потерся горячим носом о шею над воротником пальто.       Картину они собой представляли презабавную, словно обезьянка, забравшаяся на фонарный столб. Столб был не то чтобы за, просто действия семпая застали Льва врасплох.       — Яку-сан, я холодный, — попытался ввернуть самый сильный аргумент против такого взаимодействия Лев.       — Да, — тепло выдохнул в шею Яку и вжался сильнее, крепче, чтоб не сорваться, обхватывая его ногами за талию. — Я знаю. Так хорошо.       — Но вы же болеете, — добавил строгости в голос Лев и тут же потерпел сокрушительное поражение от нового теплого выдоха в шею. В коленках основательно прописалась слабость. Хотел бы Лев соврать, что это от тяжести фееподобного тела семпая, но, признаться честно, веса Яку он не чувствовал совсем. И слабость была отнюдь не от внезапной роли халтурящего тяжеловоза, а от мягких, касающихся шеи губ и горячего носа, от крепко обхвативших рук и ног. От жара прижавшегося тела, проникающего даже через быстро теплеющее пальто.       — Да-а-а, — протянул Яку, приподнял немного голову и потерся горячим лбом о щеку Льва, заставляя того стремительно краснеть. — Я болею, поэтому мне все можно.       Хрипотца в голосе, жаркий шепот на ухо, пальчики, взявшиеся перебирать пряди на затылке. Лев едва не взвыл от разом навалившихся ощущений. Он подбросил чуть сползшего Яку выше, и, сдаваясь, жалобно спросил:       — Может, вас отнести куда-нибудь?       Яку словно бы озадачился, пальцы замерли на нежном пушке волос у самой границы роста. Он сосредоточенно засопел, покусывая потрескавшиеся губы, и, кивнув так, что одеяло чуть не сползло с них обоих, решил:       — Идем на кухню. Только разденься, дома жарко.       Разительный контраст в тоне едва не сбил Льва с ног, как и то, как Яку легко, словно не он только что… что? Домогался? Терся об него? Легко спрыгнул с кохая, закутался плотнее в проклятое ватное одеяло и скрылся в первой двери слева.       Лев помотал головой, прогоняя наваждение. Как было бы хорошо, если бы вместе с этим ушли и смущение, и румянец с щек, и тепло внизу живота от волнующих действий Яку. Куроо-сан был прав, только прав немного не так, как боялся Лев. Яку-сан действительно оказался ужасен в болезни. Только вот он даже предположить не мог подобного. И что теперь делать?       «Брось в него распечатками и беги» — всплыл в голове совет капитана.       Легко сказать — брось. Как можно бросить в болеющего человека хоть чем-нибудь, кроме сетки с апельсинами? Тем более, когда он выглядывает из кухни и жалобно смотрит большими на осунувшемся за время болезни лице глазами. И взгляд такой, что…       Лев скинул ботинки, быстро расстегнул пуговицы пальто, бросил его на обувную полку к сумке и почти бегом кинулся к застывшему в проеме в ореоле света Яку.       — Не подвисай, — понукал его Яку и легонько толкнул локтем в бок. — Чаю будешь?       — Давайте я сам! — отскочил от слишком мягкого семпая Лев и, засучив рукава пиджака и рубашки, подступил к кухонному гарнитуру. Чайник уже пыхтел на плитке, в заварнике пересыпались готовые к экзекуции сухие чаинки. Оставалось только залить их кипятком и разлить по кружкам.       Лев взял из сушки возле раковины две кружки, щелкнул выключателем плитки, подхватил тяжелый чайник и едва не обварился сам и не обварил обнявшие его поперек живота руки. Между лопаток горячим лбом прижался Яку.       — Яку-сан? — ответом ему послужило обжигающее сопение. — Яку-сан, у вас, кажется, температура. Может, вы ляжете?       — А чай?       Пальцы пробежались по пуговицам пиджака, Льва снова пробила дрожь. Невыносимо. Он оглянулся, не смог разглядеть прячущего лицо Яку и осторожно, отложив чайник, развернулся в объятиях полностью. Яку оказался прижатым к груди.       — Это негостеприимно, — упрямо прохрипел Яку, задрал мордашку, как совсем недавно его мама, только он, в отличие от нее, еще и подбородком в грудь уперся. — Я ведь предложил чай.       Лев подрагивающей рукой медленно провел по влажным волосам, одеяло сползло с плеч до самого пола, Яку вздрогнул от хлестнувшего по ногам сквозняка, поежился и прижался плотнее, цепляясь пальцами за пиджак на спине.       — Давайте вы сейчас сядете, — Лев старался говорить спокойно и размеренно, копируя интонации капитана, Яку поморщился, узнав этот тон, — я налью нам чай и мы пойдем к вам в комнату. Вы будете лежать, а я пить. И все довольны. Идет?       — Какой ты бываешь взрослый и ответственный, — рассмеялся Яку и тут же закашлялся, раздирая горло, сильно и больно.       — Яку-сан!       — Все нормально.       Лев в этом сильно сомневался, но поддержал кашляющего семпая, довел до стула и усадил. На лбу Яку выступила испарина, его потряхивало, по телу то и дело пробегала дрожь. Лев огляделся, нашел упавшее одеяло и закутал его с ног до головы, спеленав почти как младенца. Яку не сопротивлялся, даже не ворчал вопреки обыкновению, сталкиваясь с чрезмерной заботой о себе. Это настораживало. Да что там, откровенно пугало. Фраза Куроо «болеющий Яку просто ужасен» с каждой минутой играла все новыми гранями.       Невыносимо было видеть его таким. Покорным, молчаливым, хотя пять минут назад Яку вел себя вполне активно.       — Яку-сан? — громким шепотом позвал Лев. Чай был позабыт окончательно.       Тот поднял на гостя глаза. Лицо лихорадочно горело, потрескавшиеся губы приоткрыты, изо рта рвалось горячее тяжелое дыхание. У Яку совершенно точно был жар.       — Может, вам принять лекарство?       Когда болел Лев, о нем всегда заботились либо мама, либо Алиса, сам он большую часть времени валялся в бреду и совсем не следил за тем, чем, как и с какой периодичностью его поили.       — Да, — Яку качнулся и уперся лбом ему в живот, — да, лекарства. Наверху. В моей комнате, — он неуверенно поднялся, пошатнулся, привалился к Льву и едва слышно приказал: — Отнеси меня.       Будучи невыносимо упрямым в здравии, больной и покорный Яку приводил Льва в тихий ужас. Он подхватил его под задницу, как в прихожей, закутал заново в сползшее одеяло и пошел бродить по крошечному снаружи, но такому большому изнутри дому.       Яку ему совсем не помогал, тихо сопел в шею, слабо цеплялся за воротник пиджака, бормотал что-то хриплым простуженным голосом и все норовил сползти по Льву, как по не самой удобной горке, на пол.       Нужная комната нашлась только с третьего раза.       Мрачная из-за задернутых штор типично мальчишеская спальня: волейбольный мяч, томики манги, сваленные в беспорядке на письменном столе, мятый футон, в изголовье несколько блистеров с таблетками, флакончик с сиропом и две бутылки с водой, одна полупустая. Лев вошел, чудом не стукнувшись о притолоку, донес свою ношу до футона и бережно сгрузил Яку — как был, в одеяле и с сцепленными на пиджаке пальцами. Подняться снова ему уже не дали.       — Там, — отцепив одну руку, вторая крепко держала за шиворот, указал Яку, — дай две таблетки и воды.       Пока Яку запивал лекарство теплой водой, Лев украдкой оглядывался по сторонам: голые стены без плакатов и постеров, неплотно прикрытый платяной шкаф, на дверце которого висели на плечиках школьная и волейбольная формы, волейбольные же кроссовки, небрежно брошенные под стол. Возле входа у стены прятался узкий высокий шкаф-пенал на пять полок со снятой дверцей. Лев вытянул шею, пытаясь разглядеть, чем заставлены полки, но Яку не позволил, продолжая цепляться за воротник.       — Яку-сан.       Яку отставил в сторону бутылку и сонно посмотрел в ответ. Его все еще лихорадило, одеяло замялось и складками собралось под ними, ничуть не грея. Никогда еще Лев в свои шестнадцать не чувствовал себя нерадивой мамашей, по недосмотру которой заболело ее чадо. Яку хотелось укутать во все одеяла в доме, напичкать до отказа таблетками, сиропами, пилюлями и едой и, если придется, силой заставить поспать. Потому что сон, как говорит мама, всегда был и остается лучшим лекарством от всех бед.       — Давайте, я вас укрою. Только отпустите меня, хорошо?       — А ты не уйдешь? — голос захрипел сильнее. Яку разжал пальцы и, прежде чем убрать руку, провел подушечками по коже над воротником, собрав прошмыгнувших мурашек.       Лев прикрыл на секунду глаза, впитывая волнующее прикосновение. Невыносимо, снова забилось в голове. Яку-сан невыносим. Лучше бы бил и ругался. Потому что его такого Лев еще никогда не видел, и не уверен, что хочет видеть. Не тогда, когда не может даже коснуться в ответ. Не тогда, когда не уверен в том, правильно ли воспримут его ответное прикосновение.       — Я не уйду, Яку-сан, я же еще не передал вам домашнее задание.       Яку кивнул, покоренный железобетонной логикой, и откатился к краю футона, позволяя вызволить подмятое под себя одеяло. Лев бережно укрыл вернувшегося на середину постели семпая, наткнулся на тот самый взгляд, преследовавший его еще с прихожей и, решительно сбросив пиджак, юркнул в жаркую тесноту.       Довольный вздох Яку теплом прошелся по шее. Он подкатился поближе ко Льву, уткнулся носом в выемку между ключиц и обнял, устроив горячую узкую ладошку на спине.       — Яку-сан, — позвал Лев, так и не дождавшись, когда простудное сопение перейдет в сонное.       — Мррм? — снова муркнул словно кот Яку.       Лев попытался абстрагироваться от тех чувств, что вызывал в нем семпай, издающий такие теплые и будоражащие звуки.       — А что это у вас там, на полках?       — Где? — Яку попытался оглянуться, мазнул влажными растрепанными прядками по губам. Лев мысленно застонал и прижал неожиданно верткое тело к себе.       — Там, у дверей.       — А? А-а, это глиняные фигурки, еще со средней школы. Я кроме волейбольного клуба, когда было время, ходил в кружок скульптуры. Вот и осталось с тех времен. Хотел выбросить, но мама уперлась. Дурак, говорит, кто ж такую милоту выбрасывает, — Яку насмешливо фыркнул, сунул ладошку под щеку и с удобством устроился вместо подушки на плече Льва. — Тоже мне, милота. Корявые попытки налепить армию покемонов. Это еще первый год средней школы был, потом я всерьез увлекся волейболом и времени на лепку уже не оставалось.       Лев обхватил свободную руку Яку, поднес ближе к лицу, в полумраке комнаты многого было не разглядеть, но тонкие сильные пальцы, мозоли на подушечках, жесткий центр должный быть мягким ладони — все это можно было нащупать и так. Неужели эти маленькие ладошки когда-то вылепили целую армию глиняных покемонов?       — Хочу посмотреть.       Лев не заметил, как произнес это вслух. Приблизил ладонь еще ближе и провел большим пальцем по центру, чувствуя шероховатость линий, мелкие неровности, короткий бугристый шрам между большим и указательным.       — Я покажу. Потом.       В голосе Яку явственно проступило смущение. Лев отпустил руку и провел пальцами по щеке, впитывая жар то ли румянца, то ли не сдающей позиции температуры.       — Сначала поправьтесь, Яку-сан. Пожалуйста. А то мне кажется странным, что за четыре дня вы меня ни разу не ударили.       — Вот еще сказки какие! — возмутился Яку, вскидывая глаза, в узком свете пробивающимся из-за неплотно задернутых штор влажно блеснули глаза. — Я тебя не бил намного дольше. На последней тренировке так точно! Или тебя надо бить, чтоб картина мира оставалась незы… — он закашлялся, судорожно вдохнул, подавился вдохом, снова раскашлялся, заставляя сердце Льва сжиматься от пугающих звуков, и договорил, хрипя еще сильнее: — Незыблемой?       Лев уже давно упустивший нить разговора прижал дрожащее тело к себе и выдохнул в макушку, отчаянно желая, чтобы его слова не звучали так, словно это единственное, чего он хочет от мироздания.       — Пожалуйста, поправляйтесь и делайте со мной что хотите, только не болейте больше!       — Да поправлюсь я, поправлюсь, — ворчливо отозвался Яку, прижимаясь остывающим лбом к нагретым дыханием пуговицам рубашки. — Куда я денусь-то.       Под одеялом постепенно становилось невыносимо жарко, но Лев не смел пошевелиться и хоть как-то исправить положение, потому что ворчащий Яку неожиданно скоро замолчал, а после и засопел, сонно выдыхая в грудь. Сон — лучшее лекарство, да? Он собирался дождаться пробуждения Яку, чтобы на деле проверить, так ли верно мамино утверждение. А еще, потому что Яку обещал показать собственноручно вылепленную коллекцию фигурок.       И спросить. Спросить, так же ли он вел себя во время болезни с остальными сокомандниками, или у Яку к каждому индивидуальный подход. И до ужаса он каждого доводит по-разному.       Потому что, если да, Лев совсем не прочь узнать эту сторону Яку и без температурной лихорадки.       Он сдвинул голову на подушке, чтоб губами касаться влажной от испарины макушки и неожиданно для себя улыбнулся — такой Яку, цепляющийся за него с улицы не в поисках прохлады, а потому что просто этого хочет — такой Яку его совсем не будет пугать.