Штуки

      — Волнуешься?       Ойкава обернулся на голос. В дверях замер, прислонившись к косяку, Ивайзуми. Руки скрещены на груди, пиджак плотно обхватил плечи, натягиваясь, словно на размер меньше необходимого. Но Ойкава знал, что это было не так. Костюм они забрали вчера, а мерки снимали неделю назад, портной был очень исполнительным и дотошным, Ойкава в нем уверен. Как и в своем костюме. Он, не отвечая, вернулся к зеркалу, казалось, черная ткань с нелепым голубым цветком из кармана еще сильнее, чем обычная повседневная одежда, выставляла напоказ его бледное лицо, застарелые синяки под глазами, покусанные губы.       Волновался ли он? О да, еще как!       — Прекрати себя накручивать, — вновь раздался из-за спины спокойный голос Ивайзуми.       — Легко тебе говорить, — голос звучал неровно. Высокий, ломкий, он срывался и дрожал, как дрожали руки, пока Ойкава в сотый раз перевязывал галстук.       — Мы не для того ехали на другой конец Аргентины, чтоб ты теперь сомневался в принятом решении.       — Ива-чан! — Ойкава возмущенно вскинулся, обернулся и подлетел к Ивайзуми. — Я совсем не сомневаюсь, как ты мог так плохо обо мне подумать!       Ивайзуми протянул руки, безошибочно находя болтающиеся концы атласной ленты галстука, и принялся аккуратно вязать узел. Он легко улыбался, ничуть не обеспокоенный вспышкой своего парня, пальцы сноровисто управлялись с хитрым узлом, невзначай пробегая по виднеющейся из-за плотного воротника шее.       Ойкава заворожено смотрел — дыхание перехватывало от такого заботливого Ивайзуми. От улыбки, от мягкого выражения лица. Он осторожно коснулся щеки, рубцы расплавленной кожи холодили подушечки пальцев гладкостью. Ивайзуми напряженно замер, чутко прислушиваясь к прикосновению. Прошло два года, а он так и не привык к касаниям без отвращения.       На щеку легла ладонь. Ойкава знал, что обезболивающие действуют, но все равно действовал осторожно, когда наклонялся и касался губами поврежденных губ. Заживших, но заживших так страшно, что сердце заходилось от боли. Ивайзуми приоткрыл рот, ловя движение, отвечая на легкий поцелуй. Прижался ближе, прося большего, ткань отглаженного пиджака смялась под руками. Ойкава простонал в поцелуй что-то невнятное, пытаясь отстраниться, но Ивайзуми не позволил, разворачиваясь и вжимая его всем телом в дверь.       — У меня есть двадцать минут, чтоб развеять твои сомнения, — ухмыльнулся он, невидяще уставившись в переносицу.       Ойкава прикусил губу. Почувствовав его настроение, Ивайзуми чуть отстранился и как мог нахмурился.       — Что-то не так?       — Нечего развеивать, Ива-чан. Я никогда не был так уверен, как сейчас, — Ойкава взял в ладони его лицо и всмотрелся в молочно-белую пленку на глазах. — Ты не представляешь, насколько я уверен в своем тебе предложении. Я хочу иметь право… хочу быть тем, кому первым сообщат, как прошла операция; тем, кому выставят счет, потому что у нас общий бюджет; тем, кто сможет забрать тебя из больницы на пару дней раньше, чтоб больше времени провести вместе. Хочу иметь право брать отпуск по уходу за больным членом семьи. — Он перевел дыхание, прижался губами к шрамам на лбу и, словно ставя точку, произнес: — Я больше не хочу, чтоб меня выставляли из реанимации, будто я для тебя никто.       Операция. Ивайзуми неловко выпутался из чужих рук, отстранился, сделал несколько неуверенных шагов назад и, нащупав рукой спинку короткой софы, тяжело на нее оперся. Два года прошло, он достаточно окреп, и врачи назначили первую дату пластической операции. Дерматопластика помогла хорошо, но теперь нужно было подправить то, чего не удалось простым ожоговым хирургам. Вернуть лицу хотя бы относительную нормальность.       Ойкава судорожно вдохнул, шагнул к Ивайзуми и опустился перед ним на колени, хватая безвольно повисшие руки. Два года назад. Два года назад они пережили каждый свой персональный ад. Ад, полный боли, ненависти, судов, страха, ночевок в больничной палате, неимоверных трат, слепоту на оба глаза, одно потерянное ухо, шестьдесят семь операций и дикое, неконтролируемое желание убить виновницу всего этого.       Два года назад Ойкава официально объявил о своей ориентации. В более менее демократичной Аргентине к этому отнеслись не то, чтобы тепло, но с равнодушием страны, которой нет особого дела до того, кого в свободное от игр время пускает в свою постель один из легионеров Атлетико.       Гораздо жестче это восприняли многочисленные фанатки, падкие на восточную красоту.       Ойкаву и так слишком часто видели в компании японского комментатора, который по делу и без мотался в Аргентину, так что девушкам ничего не стоило сложить два и два. Травля началась с малого, царапины на машине, карикатурные письма с угрозами, которые больше смешили, чем пугали своими вырезанными из журналов буквами и кривыми рисунками.       Игры Ойкавы проходили в обычном режиме, девчонок в фан-клубе стало даже больше, вот только к выкрикам толпы фанаток прибавилось «Ты ему не пара!» и «Он тебя недостоин!». Ойкава где мог отшучивался, где мог своим пугающим серьезным тоном просил прекратить лезть в его личную жизнь. С журналистами встречался редко и только через своего агента.       Ивайзуми, которому после волны слухов японская спортивная ассоциация тактично указала на дверь, окончательно перебрался в Аргентину и на накопленные деньги купил маленький виноградник на окраине Сан-Хуана. Ойкава в открытую переехал к нему, и от нападок девчонок-фанаток они стали отбиваться вместе. В ход пошли более серьезные действия. Ивайзуми и не предполагал, что среди болельщиц Ойкавы столько безрассудных особ: им поджигали гараж, били стекла в доме, несколько раз пытались проникнуть внутрь, благо сигнализация работала исправно. Полиция Сан-Хуана только руками разводила — никто не мог найти зачинщиц, а те, кого ловили, молчали до талого.       Все резко изменилось в тот день, когда у Ойкавы должна была состояться выездная товарищеская игра в Сан-Паулу в Бразилии. Ивайзуми до сих пор не мог детально вспомнить произошедшее — болевой шок стер почти все события, предшествующие пробуждению в реанимации после четырехдневной комы.       Ивайзуми не мог вспомнить, а Ойкава никогда не забудет снимки и увиденное собственными глазами в окне палаты. Полностью обезображенное расплавленное, словно потекшее кровавое месиво вместо лица, начиная от лба и заканчивая нижней губой. Глаза врачи сумели спасти, чего не скажешь о зрении и левом ухе. Ни бровей, ни ресниц. Только волосы на голове остались на месте, злоумышленница метила прицельно в лицо.       Девицу нашли только через полгода среди фанатов на игре Ойкавы. Его туда насильно отправил сам Ивайзуми, устав от круглосуточной опеки. Это много позже он смог смириться со своей беспомощностью, с приступами боли и невозможностью нашарить лекарства. С постоянной необходимостью присутствия кого-либо для оказания помощи. А тогда, он со скандалом выставил Ойкаву за дверь и велел не возвращаться, если тот и дальше собирается изображать из себя сиделку. Приступы боли сводили с ума. Количество перенесенных операций перевалило за сорок, и Ивайзуми казалось, что больше он не выдержит.       Новость о поимке твари, плеснувшей ему в лицо кислотой как взбодрила, так и заставила побеспокоиться, потому что поймали ее при попытке так же навредить Ойкаве. Позже Ивайзуми держал в руках подрагивающее тело Ойкавы и все шептал, шептал в потолок, как он испугался, как сожалеет, как не хочет больше отпускать его от себя ни на секунду.       — Я люблю тебя, Хаджиме, — так же исступленно шептал ему в шею Ойкава, — все закончилось, ее посадят. Больше никто не посмеет тебе навредить.       — Хорошо, что эта девица не знала, что любишь ты меня не за красоту, — впервые за полгода усмехнулся Ивайзуми, — иначе прирезала бы нас обоих.       — Как ты можешь с этим шутить! — вскинулся Ойкава, едва не заехав лбом ему по подбородку.       — Ну не плакать же теперь.       Это стало первым крохотным шагом на пути к хотя бы частичному восстановлению здоровья и полному — отношений. Без ссор не обходилось, были и обиды, и приступы бессильной злобы, когда Ивайзуми не мог элементарно приготовить ужин, чтоб не пораниться. И тоска, тяжелая душная тоска, пока Ойкава находился в разъездах с клубом. Были и хорошие дни, когда Ойкава возвращался на несколько дней раньше запланированного, хватал Ивайзуми и вывозил за город в парк Талампая или на озеро Салинас-Грандес. Ивайзуми шутил, что ему уже поздно любоваться красотами Аргентины, а Ойкава молча хватал его за руки и заставлял касаться ладонями белых насыпей солончака или камней каньона.       Предложение Ойкава сделал на одном из подобных побегов от реальности, через полтора года, в семилетнюю годовщину отношений. Просто вложил в руку присевшего на одну из каменных соленых глыб Ивайзуми кольцо и спросил только одно:       — Да?       Ивайзуми молчал долго, невидящим взглядом смотря сквозь замершего в ожидании парня. Пальцы гладили тонкий ободок без украшений, кольцо быстро грелось в руке, а в голове — ни единой мысли. Только пересохшее горло и фантомно вскипающие слезы, которых никак не могло быть. Не после таких травм.       — Как ты себе это представляешь? — сипло спросил он.       — Я все продумал, — воодушевленно принялся разъяснять Ойкава, не получив отказа. — Возьму отпуск за свой счет, сейчас никаких крупных игр не планируется, Атлетико пару недель сможет обойтись и без своего лучшего связующего. Летим на Огненную Землю, в Ушуайе в это время года должно быть восхитительно. Позовем Маки и Матсуна, они будут рады, ты же знаешь. Костюмы можно заказать прямо завтра, за неделю их как раз пошьют. И ребята успеют прилететь. Как тебе?       — Действительно все продумал.       Ивайзуми поймал Ойкаву за руку и притянул к себе. Обезболивающие действовали на славу, Ойкава не жалел денег на препараты для него, но черт возьми, как же хотелось ощутить прикосновение губ, вспомнить, каково это, когда тебя зацеловывают, когда ты зацеловываешь до изнеможения, до горящей кожи и ломоты в губах. Они ощущались чужими бесчувственными придатками, но Ивайзуми все равно старательно целовал замершего испуганным кроликом Ойкаву, а в нос забивался соленый воздух солончака, кожу грело палящее солнце, в спину, словно подталкивая в объятия бился знойный ветер. И так правильно было выдохнуть короткое «да», что Ивайзуми больше не раздумывал ни секунды.       — Я так люблю тебя, Хаджиме.       — Я знаю, Тоору, знаю. — Прошли те времена, когда Ивайзуми мог позволить себе сомневаться в нем. Не теперь. Не после того, через что они прошли. — Я тоже тебя люблю.       Ивайзуми протянул руку, снова безошибочно находя конечную цель, на этот раз причесанную шевелюру Ойкавы, вплел осторожно пальцы, увязая в сцепленных намертво лаком волосах, и усмехнулся.       — Мог и не усердствовать с прической, я же все равно ее не вижу. Вставай. Поможешь завязать маску? Не хочу пугать людей.       — Конечно. А прическа это на потом, тебе же нравится мыть мои волосы, — интимным шепотом произнес Ойкава, получил заслуженную затрещину, поднялся и, хохоча, вынул из кармана Ивайзуми белую маску.       Напряжение ушло из комнаты, оставив после себя только легкое волнительное предвкушение. Ойкава, все еще улыбаясь, расправил завернувшуюся ткань и предельно аккуратно наложил маску на глаза. За широкой полосой с рисунком спрятались шрамы на лбу, обожженные брови, невидящие глаза и потеки оплавившейся кожи на скулах. Рот остался на виду, но Ойкаву с самого начала не смущал вид израненных покрытых шрамами губ. Причинял боль? Да. Пугал? Нет.       Он осторожно завязал узлы на затылке, оставив длинные концы, подбитые люрексом для праздничности, свободно свисать со спины и, не удержавшись, коснулся приоткрытых губ.       — Спасибо. — Ивайзуми поймал в ладони лицо Ойкавы, поцеловал сам, радуясь возвращающейся чувствительности, и, оторвавшись, серьезно произнес. — Я буду счастлив стать с тобой одной семьей. Я уже счастлив, что ты со мной. И я тоже хочу, очнувшись, знать, что ты рядом. И общий бюджет тоже хочу, наконец-то ты перестанешь тратить деньги на всякую ерунду. И заботиться о тебе тоже хочу. На законных правах, а не исподтишка, таская тебе фрукты в терапию, подкупив медсестру.       — Ива-чан…       Ойкава стиснул его в объятиях и спрятал лицо на плече, от избытка чувств шмыгая носом.       — Эй, не разревись, нам ведь на церемонию идти.       — Да. Да-да, я не реву. Не реву. Это все ты винова-а-ат!       В комнатку подготовки заглянул Ханамаки. Оглядел представшую перед ним композицию и шумно зацокал.       — Нет, ну вы идете? Там все заждались уже!       — Вас там всего двое, — проворчал Ивайзуми, отстраняясь, — какие еще «все»?       — Регистратора забыл, бестолочь, — закатил глаза Маки показал класс Ойкаве. — Отличная маска.       Тот промокнул уголки глаз рукавом и расплылся в улыбке.       — Хэй, что там такое на маске? — тут же насторожился Ивайзуми.       — Принт Годзиллы, — ответил Маки. — Огонь маска, Ивайзуми, все доисторические гигантские ящеры-самки в пределах видимости твои. Давайте, мы ждем, — и сбежал раньше, чем возмущенный Ивайзуми успел подобрать слова.       — Дуракава! — прорычал он, хватая руками воздух там, где несколько секунд назад стоял рассмеявшийся Ойкава. — Тоже мне, нашел развлечение!       — Да ладно тебе, Ива-чан, тебе очень идет.       — Убью!       Ивайзуми все-таки дотянулся до скакавшего козочкой Ойкавы и, стиснув в захвате руку, прижал его к ближайшей вертикальной поверхности. Ойкава, все еще задыхаясь от хохота, закинул руки ему на плечи и притянул к себе:       — Ива-чан тоже скоро будет Дуракавой, так что прекрати обзываться и поцелуй меня.       О церемонии Ханамаки и Матсукаве пришлось напоминать им еще два раза.