Штуки

      Кто сказал, что первая за день сигарета самая вкусная?       Кейшин бросает в банку из-под кофе наполовину скуренную сигарету и еле успевает добежать до туалета, где его рвет утренней желчью. В затылок вцепляется боль, желудок сжимает рвотными спазмами, но в нем даже желчи на полкружки, и следующие десять минут его тошнит уже на сухую. Во рту гадостный кислый вкус, табак уже не чувствуется. Все тело покрывается испариной, ноги затекают, колени болят от холодной плитки пола. И вместо того, чтобы привести себя хотя бы в относительный порядок, Кейшину хочется свернуться в клубок на этом полу, уткнуться носом в сырое, слетевшее с сушилки полотенце и сдохнуть.       Телефон со стуком выпадает из кармана спортивных штанов. Он несколько минут гипнотизирует его взглядом, и с тяжелым хриплым выдохом отметает идею позвонить кому-нибудь. Как будто он не знает, что с ним происходит. В животе и груди гнездится тупая боль, горло режет. Он сглатывает, прикрывает глаза, пережидая очередной приступ, и, как только в сознании хоть немного проясняется, поднимается с колен.       В унитазе — желтоватая жижа с прожилками свернувшейся крови. Кейшин жмет кнопку слива, подбирает полотенце и стирает с лица выступивший пот. Чтоб умыться приходится приложить дополнительные усилия. Он водит щеткой по зубам, разглядывает с отвращением отражение в зеркале — осунувшееся лицо, запавшие глаза, болезненно серую кожу с неопрятной щетиной — и даже не хмурится. Злиться на себя уже не получается. Думать «а что, если бы» на четвертой стадии уже вроде как поздно. Как будто он не знает, что было бы, если бы он не начинал курить. Или бросил бы после первой же пачки. Или после смерти отца.       Кейшин полощет рот, умывает лицо. Прислушивается к себе — вроде пока больше не тошнит — и идет одеваться. Время потихоньку подбиралось к сеансу химии. Смысла в ней он уже не видел, но с покорностью обреченного тратил по полдня на протирание штанов в компании таких же, как он, неудачников.       Забытый в туалете телефон верещит. Кейшин в который раз думает, что надо бы сменить мелодию звонка, и так же в который раз отмахивается от этой мысли. Не так уж и долго ему осталось, чтоб заботиться еще и о собственном имидже.       — Да, старик? — он прижимает трубку плечом к уху и идет обуваться.       — У тебя терапия в девять.       Дед звонит каждый раз перед химией. Три раза в неделю Кейшин слышит в хрипящем динамике его равнодушный голос и подозревает, что звонит тот только чтобы удостовериться, что внук еще не помер.       — Я помню.       — Не опаздывай.       И отключается. Кейшин приваливается к стене, пережидая усилившуюся за последний месяц слабость. Эти короткие утренние разговоры иногда выпивали сил больше, чем сеансы химиотерапии. Он с трудом сглатывает горечь, подхватывает с вешалки ветровку, распихивает по карманам мелочевку. Привычный ритуал приводит в порядок мысли, и хоть немного, но дает собраться с силами. О сигаретах Кейшин вспоминает только когда вставляет ключ в замочную скважину.       Черт с ней, с уличной обувью. Он, не разуваясь, заходит на кухню и сует в карман полупустую пачку. Вспоминает умершего восемь лет назад отца, попросившего позволить ему сделать последнюю затяжку перед смертью. Во рту становится еще горше. Саморазрушение — это у них семейное.       До терапии полтора часа, но у ворот уже стоит знакомая машина с взволнованно сверкающим очками Такедой.       — Сенсей, — здоровается Кейшин, подойдя.       — Доброе утро, Укай-кун.       Кейшин садится на место рядом с водителем, пристегивается и с вопросом смотрит на него.       — Разве у тебя сегодня нет уроков?       Такеда медленно выезжает с подъездной дорожки, выруливает на проезжую часть и, только набрав приличную скорость, отвечает:       — Все в порядке. Я отпросился.       — Не стоило.       — Нет, Укай-кун, стоило.       Такеда мельком улыбается, но за стеклами очков прячется грусть. Кейшин знает ее, видел уже бессчетное количество раз за эти проклятые полгода. Хоть никогда и не хотел замечать. Татсун и Макото иногда тоже так смотрят, когда думают, что он не видит. Только сенсей не скрывает своей грусти и сожаления. Не бодрится, не сыплет оптимистичными речами, а просто и прямо принимает тот факт, что его, Укая, в ближайшее время не станет. Кейшин благодарен ему за эту прямоту. Старик при личной встрече наверняка бы реагировал так же, правда, без грусти, но с присущей ему прямолинейностью. Обозвал бы паршивцем, дал бы по шее.       Но с дедом он не виделся уже несколько месяцев.       Путь до онкоцентра в Натори проходит в молчании. Такеда сосредоточенно смотрит на дорогу, пальцы чересчур сильно сжимают руль. Кейшин следит за этим нервным жестом, за четко очертившимися жилами, вздувшимися венами, напряженными, будто закаменевшими кистями. И, как и много раз до этого, не находит что сказать. Успокаивать? Его бы кто успокоил. Утешать? Он стискивает зубы, чтоб не усмехнуться горько. Ни одно слово утешения сейчас не принесет ни ему, ни сенсею того, в чем они нуждаются. Сил. Сил и уверенности в том, что завтра, послезавтра и еще сколько-нибудь Кейшин будет. Будет сидеть в машине Такеды, или отвечать на звонки, или заявляться в школу, гонять новых воронят.       Но уверенности нет. Он не уверен, сможет ли завтра встать с кровати. Не уверен, выкурит ли еще хоть одну сигарету. Услышит ли делано-равнодушный голос старика или мягкое приветливое «доброе утро» от сенсея.       Даже не уверен, хочет ли он об этом думать.       — Ты завтракал?       Кейшин рад нарушенной тишине, но совсем не рад вопросу. Он молча качает головой и спешно сочиняет какую-нибудь верибельную полуправду о том, сколько он не ел и почему не хочет. Но Такеда не спрашивает. Он отцепляет одну из стиснутых на руле рук и лезет в бардачок, не снижая скорости и не отрываясь от дороги.       На колени Кейшину падают два пакета с детским фруктовым пюре и бутылка с соком.       — Поешь, пожалуйста. На терапию нельзя приезжать голодным.       — Сенсей, я не…       — Укай-кун, пожалуйста.       Твердому взгляду и просьбе сопротивляться сложно, особенно когда Такеда говорит таким тоном. Таким он обычно приструняет особо отличившихся учеников и выбивает из заместителя директора дивиденды, которые причитаются волейбольному клубу.       Пюре свежее, купленное специально для него. Кейшин давно не может есть твердую пищу, и такая внимательность от сенсея трогает до глубины души. Он с трудом глотает сладкую массу, усиленно впихивает в себя, запивает соком, чтобы хотя бы таким образом выразить благодарность за заботу. Кейшин ведь и сам мог добраться до Натори. За руль бы, конечно, не сел, но…       Такеда паркуется недалеко от главного входа, глушит мотор и поворачивается к отщелкнувшему ремень безопасности Кейшину.       — Я заеду за тобой после терапии.       Кейшину неловко.       — Я бы и сам мог добраться, — все-таки произносит он, выходя из машины.       — Не спорь, пожалуйста. Добираться на автобусе не самая удачная идея. Позвони мне, Укай-кун, как освободишься, хорошо?       — Хорошо-хорошо, сенсей, — машет ладонью, — я позвоню. Поезжай.       — Укай-кун, — зовет Такеда, когда Кейшин отходит на несколько шагов. Он замирает, оборачивается, вопросительно глядя на сенсея. — Посмотрим сегодня игру сборной? Хината-кун писал, что он в этот раз будет в стартовом составе.       — Конечно.       Такеда улыбается, кивает удовлетворенно и, попрощавшись, выезжает с парковки.       Хорошо бы это сегодня у них было.       Тошнота от съеденного подкатывает к горлу. Кейшин с усилием сглатывает, горло дерет. В последнее время он так привык к этому чувству, что автоматически отмечает взглядом уборные, урны и другие удобные места, чтоб успеть прополоскать желудок, прежде чем его скрутит прямо посреди улицы.       Он успевает добежать до туалета первого этажа центра. Привычно упирается локтями в обод унитаза, и его рвет только что съеденным пюре. На этот раз хотя бы не желчь, и желудок не сводит так мучительно, как утром натощак.       Что что-то не так, он понимает, когда после пюре его рвет сплошным потоком крови. В голове звенит от усилий, за грудиной печет, боль распирает, захватывает все больше и больше места. Сворачивается в желудке, сводит шею, мышцы. Ломит кости так, словно ему их выкручивают из суставов. Кейшин в ужасе шарахается от унитаза, бьется спиной о дверцу кабинки, та распахивается. Кровь стекает с подбородка, пачкает ветровку, заливает футболку на груди. Перед глазами туман, от боли почти не получается дышать. Он хрипит, пытаясь позвать на помощь. Руки, влажные от крови, разъезжаются по кафелю, и пол бьет его в затылок, крадя сознание.       Кейшин приходит в себя уже в палате. Тело парит в удушающей эйфории, кажется чужим, неповоротливым и легким, словно выбей из-под него реанимационную койку, и он останется висеть в воздухе, не в силах даже пошевелить рукой.       Рядом сидит дед. Руки скрещены на груди, на лице хмурое озабоченное выражение. Сколько же он провалялся без сознания, если дед успел приехать? Кейшин щурится, силится разглядеть больше, но не может, зрение размывается по краям, по виску течет горячее и мокрое.       — Старик, — зовет он глухо, сквозь кислородную маску, — старик, мне страшно.       Выражение лица деда меняется. Отчаяние и злость. Кейшин видел их на своем лице последние полгода так часто, что легко узнает, даже сквозь пелену слез. Дед пересаживается на койку и грубыми подушечками пальцев трет исхудавшее запястье. Кейшин почти не чувствует прикосновения, больше угадывает, сжимает на пробу руку и слабо цепляется за горячую ладонь.       — Я здесь, сынок, здесь, — хрипит, словно это дед выкуривал по две пачки сигарет в день, а не он сам.       — Мне… — из-под маски голос совсем слабый, Кейшин пытается сглотнуть горечь на корне языка, но не выходит, тело совсем перестает слушаться. — Мне ведь совсем недолго осталось?       Ладонь деда тисками сжимается на его руке, пробивая толстую стену из обезболивающих и медикаментов.       — Да, — с трудом выталкивает он.       Кейшин отводит взгляд в сторону, невыносимо смотреть на беспомощное выражение лица старика. Он похоронил невестку, похоронил сына, а теперь, похоже, пришел и его черед. Кейшин примерно представляет, каково ему, старому больному человеку, раз за разом лишаться своих родных. Внутри ворочается вина, мешается со страхом, и если бы не по капле вводимый в него из капельницы яд равнодушия, Кейшин устроил бы безобразную истерику. Как тогда, когда понял, что все кончено, лекарства нет, смысла в операции — тоже, и химия, в лучшем случае, продлит его мучения на несколько месяцев. А так, остается только в который раз попытаться сглотнуть ком отказывающим горлом и мочить подушку слезами. Страшно, как же, черт возьми, страшно, но нет сил даже заорать.       Дед тянет руку к его лицу, убирает со лба спутанные волосы, стирает влагу, набежавшую на верхний край маски, что-то произносит.       Не слышно.       Кейшин не слышит, только чувствует последним теплом отблеск солнца из-за незашторенного окна и прикосновение деда к щеке. Непослушное горло не может даже выхрипеть извинение, сознание гаснет, и рука в хватке старика расслабляется насовсем.       Укая выставляют из палаты. В ушах звенит писк рехнувшихся приборов. Реанимационная бригада еще пытается что-то сделать, но Укай знает, его внука там уже нет. Хочется верить, что он отправился в лучший мир, но старик не дурак. Сердце бьется сильно и больно, на грани сумасшедшей надежды, в которую он не верит. Укай все равно стоит и ждет вердикта врача. Знает, но все равно ждет.       Из-за двери раздается глухое «зафиксируйте время смерти». Он тяжело опускается в кресло для посетителей и отключается от окружающего мира. Думать ни о чем не получается. Осознание бьется где-то на краю, но не спешит обрушиваться на него, словно дает время. Еще немного, еще пять минут без скручивающей внутренности боли и очередных бессмысленных вопросов вроде «почему не я?», которые донимали Укая после смерти сына.       Из палаты выходит врач, приносит соболезнования, уточняет по поводу подготовки тела, похорон, страховки. Вопросы пробиваются словно сквозь толстое стекло. Укай собирает разваливающегося себя в одно целое, поднимается, что-то отвечает. Автопилот работает исправно, натренирован на невестке и сыне. В груди все сдавливает. Врач стискивает его плечо, произносит дежурные слова утешения и оставляет одного.       Санитары вывозят каталку с накрытой поверх внука простыней. «Поверх тела», исправляет сам себя мысленно Укай, внука там уже нет, только остывающее, сгоревшее за полгода в огне онкологии, тело. Мысли разъезжаются, разбегаются, собраться не выходит. Но нужно что-то делать. Нужно многое сделать. И перво-наперво… он достает телефон и жмет иконку быстрого набора. Перво-наперво, позвонить тому, кто сможет одним голосом привести его в относительный порядок.       Гудки ввинчиваются в ухо, ничего общего с пищавшими приборами в палате, но Укая все равно передергивает.       — Манабу, пригляди за командой, — звучит в трубке бодрый голос Некоматы. — Да, слушаю?       Укай набирает в грудь воздуха и с трудом выталкивает:       — Кейшин скончался.       На том конце новость встречает оглушительное молчание. Тишина длится несколько секунд, а после рвется от резкого: «Я сейчас приеду».       — Не надо, я просто…       — Иккей, я приеду. Ты в Сендае?       — Нет. Онкологический центр в Натори.       — Я буду через три часа. Помогу с организацией похорон.       — Кейшин уже позаботился об этом. Когда узнал, что не поправится, внес предоплату, да и у меня есть какие-никакие сбережения, так что похороны мы потянем.       Некомата негромко усмехается.       — Предусмотрительный малый. Кое-кого мне напоминает. — Укаю хватает сил хмыкнуть в трубку. — Ты один? Там есть кто-нибудь рядом с тобой?       — Не передергивай, Ясуфуми. Я тут глупостей делать не собираюсь.       — Знаю, я о своем душевном равновесии беспокоюсь. Ладно, я позвоню, как буду подъезжать к городу.       К боли в груди примешивается благодарность. Укай растирает переносицу, возвращается в кресло, ноги держат слабо. Испытывать судьбу, а тем более подтверждать опасения Некоматы не хочется. Он крепче стискивает телефон и выдыхает тихое, сиплое:       — Я буду ждать.       Звонок обрывается. Но свое предназначение он выполнил, встряхнул Укая, отвлек ненадолго от осознания смерти. В памяти начали всплывать обрывки разговора с доктором. Нужно утрясти формальности и начать подготовку к погребению. Связаться с храмом, назначить дату похорон, сообщить родным, знакомым и в школу. Ох, думает Укай, школа. Тяжесть новости ложится на плечи неподъемной ношей. Кейшина ученики любили. Каково им будет узнать, что любимый тренер скончался.       По коридору раздаются торопливые шаги. К нему чуть ли не бегом спешит Такеда. На лице недоверие и страх, в руках коробка с соком и упаковка детского йогурта. А в глазах вопрос.       — Укай-сан? — тяжело дыша, зовет он. — Что вы тут?.. Я приехал за Кейшином, но там, внизу, мне сказали, что…       Они пересекаются взглядами, Укай кивает и с новым спазмом в груди наблюдает, как наполняются глаза за очками слезами. Как он мог, этот мелкий, наглый бесхребетный… как мог Кейшин умереть и оставить их?       Ему передают немногочисленные личные вещи, которые были при себе у Кейшина, когда он загремел в реанимацию. Мобильный телефон с десятком пропущенных звонков и сообщений, полупустая пачка сигарет, дешевая зажигалка из магазина Саканошиты и ключи от дома. Некомата приезжает через три часа, как и обещал. Наверняка сильно потратился, но сил у Укая уже почти ни на что не хватает, только благодарно кивнуть и потеряться на минуту в крепких утешающих объятиях.       Следующие два дня проходят, как в тумане. Возле него все время кто-нибудь отирается: то заплаканный Такеда, то ворчащий Некомата, то малыши-воронята, нынешние ученики Кейшина. Прошлые ученики приезжают аккурат на отпевание. Шатаются, потерянные, не верящие, понятия не имевшие о болезни Кейшина. Вот ведь скрытный мелкий паршивец.       На кремацию его едва хватает. Укай выходит из зала под самый конец. Некомата провожает его взглядом, но следом не идет, великодушно дает ему время побыть одному. Укай искренне ему благодарен. Ему, Такеде, ребятишкам, ассоциации соседей, всем, кто пришел. Но если он проведет еще хоть минуту в этой толпе любивших Кейшина людей, то просто рехнется.       Черный пиджак давит в плечах, стискивает со всех сторон, мешая дышать. Укай дергает полы, едва не выворачивая пуговицы с мясом, тянет галстук, глотает прогревшийся весенний воздух. В голову вместе со сладким ветром бьет осознание, окончательное и бесповоротное: мальчишки больше нет. Укай пережил всех своих родных. И причин влачить свое жалкое существование почти не остается. Он тянется к карману, там лежит так и не брошенная в гроб пачка сигарет и вызывающе яркая зажигалка.       Сигарета занимается быстро, словно только и ждала, когда до нее доберутся. Словно мало ей было убить его сына и внука. Мысли путаются, в уголках глаз скапливаются слезы от едкого табачного дыма, срываются по щекам, теряются в морщинах. Дыхание перехватывает, кашель рвет горло. И…       И телефон в нагрудном кармане вибрирует входящим сообщением, напоминая, что последняя причина жить ждет его в церемониальном зале и не даст так просто сойти с ума. Просто не позволит.       Правду говорят, что первая в жизни сигарета самая горькая.       Укай тушит окурок об пачку, выбрасывает их вместе с зажигалкой в мусорное ведро и возвращается в зал, забрать урну с прахом.