Штуки

      Тсукки никогда не отвечает на последнее сообщение.       Тадаши с минуту сверлит взглядом отправленное ровно в полночь «спокойной ночи» пока не выключается подсветка телефона, жмет плечами и отворачивается к стене. Это продолжается с того дня в средней школе, когда ему удалось заполучить его имейл. С тех пор адрес не менялся. Они частенько переписываются, иногда Тадаши просто уточняет домашнее задание, иногда просит помощи, иногда они обсуждают новинки кино. Но Тсукки никогда не отвечает на последнее сообщение.       Тадаши знает, Тсукки ложится глубоко за полночь. Класс с углубленным изучением предметов выжирает много сил, он и сам частенько засиживается за заданиями до двух-трех ночи. Но каждый день ровно в ноль-ноль Тадаши отправляет ему сообщение с пожеланием доброй ночи и отвлекается от учебы на несколько минут, ожидая, что вот сейчас, именно сегодня, Тсукки пришлет что-нибудь в ответ. Лаконичное «ок» или «и тебе», или идентичное «спокойной ночи». Но этого не происходит.       Утром все продолжается, как обычно. Они встречаются на перекрестке и вместе идут на тренировку. Отрабатывают приемы, играют три на три, Тадаши продолжает совершенствовать подачи, а после переодеваются и идут на уроки.       Иногда Тадаши украдкой бросает на него утреннего, сонного, недовольного взгляд и убеждается, что ничего не изменилось. Ну, хоть что-то незыблемое есть в этом мире, шутит он про себя и на подозрительный взгляд привычно извиняется.       — Прости, Тсукки.       — Ничего, Тсукки.       — Все в порядке, Тсукки.       — Увидимся завтра, Тсукки, — прощаясь на том же перекрестке по дороге домой.       Тсукки кивает, натягивает наушники — маленькая победа Тадаши, Тсукки при нем не носит наушники, слушая его каждодневный треп, — и, не оборачиваясь, отправляется в свою сторону. Тадаши смотрит, пока тот не скрывается за перекрестком, привычно пожимает плечами и идет домой.       Тсукки никогда не отвечает на последнее сообщение. Иногда Тадаши хочется вместо привычного «спокойной ночи» отослать невероятный, нелогичный или возмутительный факт, чтоб получить хоть какую-то ответную реакцию. Но каждый раз успевает отдернуть себя раньше, чем палец жмет на кнопку «отправить». И сообщения вроде «сто двадцать шестой император Японии — Акихито» или «Луна сделана из сыра» откладываются в черновики. Последнее так вообще тянет на завуалированное оскорбление. Тадаши смеется про себя, кладет телефон с очередным безответным «спокойной ночи» возле ночника и принимается за отложенное домашнее задание.       Просиживать за учебниками теперь приходилось гораздо дольше. После того, как он выклянчил уроки подач у Шимада-сана, домой Тадаши приползает в лучшем случае в начале одиннадцатого. Родители не выказывают беспокойство его постоянным задержкам. Пока он держится в первой тридцатке по успеваемости в школе, им нет дела, как именно он этого добивается. Они даже разрешение на поездку в Токио подмахнули, почти не глядя.       Тадаши иногда задумывался, смог бы он сдружиться с Тсукки, не будь так закален пренебрежительным отношением домашних? Тот чем-то напоминал родителей: и отца, вечно в разъездах, и трудоголичку-мать, которая относилась к дому, как к хостелу с платным питанием и койко-местом. Они оба жили своей жизнью, воспринимая его, Тадаши, как неизбежное зло, довесок, который необходим каждой, считающей себя нормальной, семье.       Размышления эти не приносили никакой радости, и Тадаши, как только ловил себя на таких мыслях, тут же старался отметать их прочь. Он счастливый ребенок в полноценной семье, не последний по успеваемости, не последний в волейбольном клубе, с кучей приятелей с двумя очаровательными девушками в знакомых и с самым лучшим другом, какой только может быть. Который, почему-то, никогда не отвечает на последнее сообщение.       Тадаши, не удержавшись, снова тянется к телефону. Прошло полтора часа, спать хочется неимоверно, остается только закончить задание по литературе, чтоб не пришлось ничего доделывать впопыхах после лагеря, и можно ложиться. Строка уведомлений пуста. Тадаши лезет в почту, открывает переписку и с минуту сверлит взглядом прочитанное сообщение. Палец зависает над крошечной клавиатурой. Написать что-нибудь? Не стоит? Он ведь уже попрощался.       Не стоит.       Тсукки ждет его на перекрестке. Стаскивает с головы наушники и бросает проницательный взгляд. Тадаши знает, что выглядит он не ахти. Едва не проспал, сорвался, не поев, на коленях дорожная пыль, не вписался в поворот, пока бежал. Автобус, конечно, его подождет, но не хотелось быть тем, кто задержит их первую поездку в Токио.       — Тебе следует больше спать, — Тсукки отворачивается и шагает на проезжую часть. — Может, сократишь занятия с Шимада-саном?       — Ты что, тогда же от меня на национальных никакого толку не будет.       Тадаши и приятно, и неловко одновременно от такой заботы. И стыдно, что заставил его ждать. Утренний холодок пробирается под клубную куртку. Он стряхивает дрожь с плеч, и припускает следом.       — При условии, что мы попадем на национальные, — недовольно замечает Тсукки.       — Конечно, попадем, — уверенно отвечает Тадаши, улыбается на скептический взгляд и, немного погодя, добавляет: — Все в порядке, Тсукки, я высыпаюсь, правда.       Тсукки на это только цыкает. То ли пренебрежительно, то ли презрительно. Это из тех немногих выражений, которые Тадаши еще не может разгадать наверняка. Но беспокойство Тсукки приятным теплом разливается в груди, и остаток дороги до школы он проходит, легко улыбаясь, несмотря на спешку и невыносимое желание прикорнуть под ближайшим забором.       Тренировочные лагеря им в новинку. К ночи они выматываются настолько, что сил хватает только принять душ и выпасть из реальности лицом в подушку на благословенные несколько часов сна. Счастье, что хотя бы нет уроков, но даже так Тадаши несколько раз замечал Суга-сана, выполняющего домашнее задание в то короткое свободное время, что у них оставалось до отбоя.       Свет Дайчи-сан гасит в одно и то же время, в десять часов. Тадаши лежит, пялясь в потолок, прислушивается к невнятному шушуканью за пару футонов от себя, к негромкой музыке в запасных наушниках Тсукки и перебирает пальцами на брелке телефона под одеялом.       Время подбирается к полуночи. Всякая жизнь в комнате затихает. Даже Тсукки сматывает наушники и убирает их под подушку вместе с телефоном. Отворачивается от него, вытягивается в полный рост, выдыхает сердито. Света из незашторенных окон достаточно, чтоб заметить, как забавно торчат ступни слишком длинных для стандартного футона ног из-под одеяла. Тадаши давит смешок, укрывается одеялом с головой и снимает с блокировки телефон.       Даже в тренировочном лагере каждую полночь он как обычно шлет сообщение с пожеланием доброй ночи. Это уже настолько вошло в привычку, что он даже заснуть не может, пока телефон не мигнет уведомлением о доставке. Что ему в новинку, так это глухая вибрация из-под соседней подушки.       Тадаши все еще под одеялом, здесь невыносимо душно. Четыре нуля на все еще горящем экране сменяются, отсчитывают минуту, две, три с момента отправки сообщения. Тсукки на соседнем футоне не шевелится. Тадаши со вздохом прячет телефон под подушку и выбирается из своего укрытия. Ответа он не получает ни вслух, ни конвертиком в строке уведомлений.       Это уже настолько вошло в привычку, что он даже почти не расстраивается.       Лагерь выматывает. Только этим Тадаши может объяснить свой срыв. Накопленной усталостью, невозможностью подать так, как хочется, чтоб даже Ноя-сан не смог принять, тысячами неотвеченных сообщений. Отстойным поведением Тсукки. Смешно, как легко в их паре могут поменяться роли, стоит только самую чуточку отпустить себя, выйти из тени и просто по-человечески наорать, ткнув в очевидное.       Тадаши боится идти в комнату. Тсукки после его срыва повел себя странно и сбежал. Тадаши кажется, что он перегнул палку. Столько лет ходить хвостом, не смея возразить. Будто он не знает, как его за глаза называют одноклассники. Карманный подпевала. Необязательное приложение. Брелок Тсукишимы. Тадаши интересно, слышал ли когда-нибудь сам Тсукки эти его прозвища. Ребята в классе вроде и не старались как-то замаскировать свое отношение к нему. Тадаши откровенно плевать, что его считают эдакой свитой крутого парня, некрасивой подружкой и прочее. Это в средней школе можно было прибиться к самому популярному мальчику и рассчитывать если не на защиту, то хотя бы покровительство. В начале их знакомства, Тадаши, внутренне над собой посмеиваясь, допускает мысль, что так оно и было.       Но они дружат чертову уйму лет, но кто считает, правда? И если бы он не разделял большинство взглядов Тсукки, они бы не провели столько лет бок о бок, коротая дорогу от дома до школы и обратно, обедая вместе, отсиживаясь в задних рядах на скучных обязательных церемониях. И даже пережили одну совместную ночевку.       Тсукки тоже должен это понимать, думает Тадаши. И если он не разозлился тогда, у третьего спортзала, то вряд ли будет злиться сейчас. Тем более, что Тадаши до сих пор уверен в каждом произнесенным тогда слове. Так что отсиживаться в пустой классной комнате нет никакого резона. Рано или поздно они все равно столкнутся, и лучше, если они столкнутся по инициативе Тадаши, а не случайно и совершенно не подготовившись.       Он осторожно скрипит дверью в кабинет, занятый на время лагеря Карасуно, пускает сквозняк по ногам спящих ребят. Пробирается к своему футону, стараясь ни на кого не наступить. Ловит взгляд приподнявшегося на локтях Дайчи-сана и виновато склоняет голову. У капитана серьезные обеспокоенные глаза, он хмурится, оглядывает его с головы до ног и, удовлетворенный, грозит кулаком. Тадаши адресует ему извиняющуюся улыбку. Этим, кажется, Дайчи-сан удовлетворяется и откидывается на подушку.       Полдела сделано. Тадаши юркает под свое одеяло, кого благодарить за расстеленное место он не знает, но догадывается. Словно в ответ на его подозрения, шевелится ком одеяла рядом, Тсукки поворачивается в его сторону, в ушах наушники, ступни мерзнут в проходе между двумя рядами футонов, глаза, как у капитана — цепкие и ясные. Тадаши смотрит на него, греет щекой подушку и не знает, что сказать. Да и следует ли что-то говорить? Он улыбается, как улыбнулся капитану. Тсукки фыркает, закатывает глаза и отворачивается.       Мир восстановлен. Но Тадаши все равно лезет в телефон, отсчитывает минуты до полуночи и ровно в ноль-ноль скидывает сообщение с пожеланием. Тсукки все еще в наушниках, одеяло шевелится в такт размеренному дыханию, телефон тихо вибрирует входящему сообщению, но за ним ничего не следует.       Нечто незыблемое, да? Улыбка переплавляется в горькую усмешку, Тадаши чувствует ее привкус и пытается убрать с лица. Это было ожидаемо. Он откладывает телефон между футонами и закрывает глаза. День выдался еще более выматывающим, чем прошлый.       Следующие три дня Тсукки как-то слишком пристально за ним наблюдает. Тадаши смущается, лажает, чувствует себя до боли криворуким и еще более виноватым. Но перекинуться даже парой слов времени не находится. Индивидуальные тренировки большинства наконец-то начали приносить плоды, и вся команда принялась работать в усиленном режиме. Даже Тсукки вечерами пропадал в третьем спортзале с капитанами Некомы и Фукуродани. Тадаши был искренне рад, что им удалось сделать то, чего не смог он сам. Чужие капитаны, похоже, нашли более весомые аргументы для мотивации Тсукки, чем его слова.       Ему даже почти не было обидно.       Вот если бы еще не эти странные взгляды.       Но переговорить удается только на пятый день лагеря. Тадаши сверлит взглядом потолок, поджидая приближающуюся полночь. Остается всего ничего, и даже Тсукки не спит, ворочается с боку на бок так, что наушники то и дело обвиваются вокруг шеи. Тсукки чертыхается, разматывает их, вставляет снова, но не проходит и пары песен, как все повторяется. Тадаши поворачивается к нему, подкладывает под щеку обе ладони и для разнообразия сверлит недовольный хмурый профиль без очков с зажмуренными глазами и поджатым в тонкую полоску ртом.       Тсукки хватает ненадолго. Он сердито дергает наушники, сминает в комок перепутавшиеся провода, сует под подушку и ложится лицом к Тадаши. Такое пристальное внимание смущает. Тадаши прислушивается к сонной тишине комнаты, прочищает горло, чтоб не хрипеть после долгого молчания, и шепотом спрашивает:       — Все в порядке?       Тсукки морщится, отводит взгляд, словно смущается тоже. Тадаши уверен, что да, действительно смущается, и такое поведение здорово интригует.       — Да. Нет. Черт.       Тадаши подается ближе, шепот Тсукки почти не слышно.       — Что-то случилось? Это из-за того, что я сказал? Ты злишься на меня?       — Да. То есть, нет, — Тсукки цыкает определенно зло. — Я не злюсь. — Верится слабо. — Но да, это из-за того дня.       — Тогда, что…       — Ты можешь помолчать и дать мне договорить?       — Прости, Тсукки.       Тсукки хмурится, трет переносицу. Чувствует, что перегнул, и сдерживается, чтоб не извиниться? Тадаши кусает губы, чтоб не улыбнуться.       — В общем, — он делает глубокий вдох и начинает говорить, быстро и тихо, едва размыкая губы. — Я давно ждал того дня, когда ты наконец перестанешь изображать из себя мой брелок и вырвешься вперед. Так давно, что чуть не упустил этот момент. Ты действительно был крут тогда. И теперь, я уверен, что на мое предложение ты ответишь искренне и не щадя моих, — он кривится, — моих чувств.       Он ослышался? Тадаши подается еще ближе и не выдерживает.       — Чувств? Какое предложение? Ты же не хочешь…       — Да. Я хочу предложить тебе встречаться.       Тсукки жмурится в ожидании вердикта и совсем не походит на ту язвящую заразу, как любит обзывать его Танака-сан. По мнению Тадаши, Тсукки никогда и не был заразой, как таковой. Разве что немного. Ну, самую малость. А потом до него доходит. Тсукки что? Предлагает встречаться? Ему? Это шутка какая-то?       — Встречаться? — произносит он почти вслух, но тут же сбавляет громкость и решает уточнить: — Ходить домой вместе, держаться за руки?       Тсукки распахивает глаза и смотрит на него как на слабоумного. Признаться честно, Тадаши себя таковым и чувствует.       — Домой мы и так ходим вместе. Держаться за руки при этом совсем необязательно. Мы же не дети.       Тадаши глотает смешок.       — Ну, вообще-то, мы дети и есть. Нам по пятнадцать же. Держаться за руки, есть из одного бенто…       — Какие-то девчачьи у тебя представления об отношениях.       — Эм, уж какие есть.       Они замолкают, прислушиваются к тишине. Тсукки мнется, трет друг о друга замерзшие ступни. Тадаши интересно наблюдать за ним таким. Как будто вернулся в среднюю школу, еще до истории с разоблачением Акитеру.       — Тебе нравится Ячи-сан?       Вопрос застает врасплох.       — С чего ты вдруг? Ну, она милая, — честно отвечает Тадаши и понимает, что сморозил что-то не то. Выражение лица Тсукки меняется. Он морщится, но на этот раз разочарованно, и шумно выдыхает.       — Ладно, плевать. Я с самого начала ни на что не рассчитывал.       Озарение как всегда приходит с запозданием.       — Тсукки… я что, тебе нравлюсь?       Уже почти отвернувшийся Тсукки цедит сквозь зубы:       — Представь себе.       — О. Ох. Ох, вау.       — Прекрати.       — Прости, Тсукки.       — Я бы не предлагал, если бы ты мне не нравился. А после того, как ты на меня наорал…       — Угх, прости, не знаю, что на меня нашло.       Они молчат снова. В голове Тадаши воображаемые часы отсчитывают минуты до полуночи. Этот зудящий метроном мешает уложить мысль, что он, вот уж действительно «вау», нравится Тсукки. Потому что наорал или… Нет, исправляет сам себя Тадаши. Потому что за столько лет знакомства, впервые с ним не согласился, выбрал другую линию поведения. Заставил обратить на себя внимание. Ну и потому что наорал. Улыбка снова лезет на лицо. Зацепить Тсукки оказалось совсем несложно, кто бы мог подумать. Поэтому Тадаши честно признается. И себе, и ему вслух:       — Ты мне тоже нравишься. Но отношения…       Глаза Тсукки вспыхивают. И это совершенно точно не прокравшийся сквозь окна отблеск луны.       — Мы могли бы не говорить взрослым. — Тон тоже меняется, шепот срывается, Тсукки пододвигается ближе, на секунду на лице даже мелькает тень улыбки. — И вообще никому. Это не их дело.       — Да. Думаю, да, ты прав.       — Да? То есть, ты не против?       — Тсукки, это же ты. Как я могу быть против?       Бледные скулы трогает румянец. Тадаши завороженный замолкает. Действительно, как будто в среднюю школу вернулись. И признания такие же неловкие и неуклюжие. Трогательные.       — Звучит так, будто я тебя заставляю, знаешь ли, — смущенно бурчит в сторону Тсукки.       И хочется стиснуть его в объятиях, но Тадаши сдерживается и тщательно подбирает следующие слова:       — Прости, но, если бы я не хотел, я бы не соглашался.       — О. Хм. Ладно. Тогда решено. Мы теперь встречаемся. Давай спать.       Тсукки выглядит удивленным и чуточку, самую малость, счастливым, что ли? Даже хочется смутить его еще сильнее.       — Сейчас, — Тадаши приподнимается на локте, оглядывает мирно спящих сокомандников и тянется к нему, — чтоб у тебя не было никаких сомнений.       Он перебирает локтями, склоняется. Узкий голый кусочек пола между футонами холодит кожу. Тсукки лежит, щурится в темноте подслеповато, молчит и ждет. Тадаши кладет ладонь на спрятанную под одеялом грудь, где неожиданно сильно и быстро бьется сердце, наклоняется еще ближе и касается губами щеки. Поцелуй легкий, невинный, — все еще средняя школа, да? — обветренные губы мажут по горящей коже, глаза лихорадочно блестят. Тадаши немного отстраняется.       — Ну как?       — Думаю, — Тсукки хрипит, прочищает горло и продолжает: — Нужно закрепить.       Тянется рукой к нему, почти обхватывает шею, но тут суровый глас капитана ставит точку в их первых ночных экспериментах.       — Парни, хватит шушукаться! Спать!       Тадаши юркает на свое место. Сердце бешено колотится. Он не может заставить себя перестать улыбаться. Сна ни в одном глазу. Не после такого. Он снова жмется щекой к подушке, смотрит на Тсукки широко распахнутыми глазами. Тот тоже притих, укрылся почти с головой так, что видно только челку и глаза. Из-под одеяла высовывается рука. Он моргает, привлекая внимание, и косится на свою ладонь. Тадаши понятливо кивает, накрывает его руку своей, несильно жмет, щеки начинают болеть от улыбки. Тсукки закатывает глаза и, кажется, тоже улыбается под своим одеялом.       Метроном в голове замирает.       — Спокойной ночи, Тсукки, — шепчет Тадаши на грани слышимости.       Тот кивает, Тадаши прикрывает глаза, готовый снова остаться безответным, и тут же распахивает их от шепота, дрожью продравшего до самого нутра.       — Спокойной ночи.       Уснуть он смог только под утро.       — Хэй, кто-нибудь, разбудите Ямагучи!