Штуки

      — Здравствуй, Котаро.       — Замолчи, Акааши! Ты утратил право обращаться ко мне по имени, когда предал меня!       Куроо закатил глаза. Эти два идиота, что один, что второй последние полгода только тем и занимались, что всеми способами пытались свести его в могилу.       — А я-то думал, ты любишь Акааши.       — Я думал, он меня любит!       — Вы же понимаете, да, что больше так продолжаться не может?       Бокуто бросил на него раздраженный взгляд и демонстративно отошел к окну. Куроо посмотрел на Акааши. Тот пожал плечами, достал телефон и присел на край постели, с головой погрузившись в новостную ленту. Точнее, изо всех сил сделал вид. Куроо-то не проведешь.       Спальня, в которую он обманом затащил одного и за шиворот приволок другого, еще совсем недавно была их, Бокуто и Акааши. Как и квартира, которую теперь снимал сам Куроо с далеко идущими планами помирить их и вернуть обратно сюда же.       — Я пытался по-хорошему, — устало произнес он, привлекая внимание обоих серьезным тоном. — Я, мать вашу, правда, пытался. Но если ваша размолвка продлится еще хоть день, я повешусь тут же, в вашей комнате на этой самой люстре в укор вам, так и знайте!       — Я не собираюсь с ним мириться, — резко развернулся от окна Бокуто. Он тоже был серьезен. И это, честно признаться, пугало даже сильнее, чем полгода назад, когда Бокуто рыдал на груди Куроо, не в состоянии выдавить из себя ни слова.       — А это уже не тебе одному решать! — рявкнул Куроо.       Акааши вздрогнул, но тут же придал лицу самое бесстрастное выражение. Кого он думает обмануть? Куроо хлопнул себя по лбу. Зашипел от боли, в руках были зажаты два пластиковых колечка, привет из прошлого.       — Так, ладно, что я там говорил? — он потер зудящий лоб. — В общем, я пытался по-хорошему. Но теперь, вы просто не оставляете мне выбора.       Куроо подошел к прикроватной тумбочке, оставил там игрушечную бижутерию и направился к выходу.       — Что вы задумали, Куроо-сан? — Акааши, наконец, оторвался от телефона и пронзительно уставился ему в спину.       — Что-что, — Куроо дошел до двери и демонстративно вставил ключ с другой стороны. — Последняя попытка помирить, вот что.       До Бокуто начало доходить, что запланировал друг.       — Ты не посмеешь, — выдохнул он неверяще. — Нет. Не оставляй меня тут! Куроо!       — Завали, Бокуто. Я не выпущу вас из комнаты, пока не поговорите друг с другом, как взрослые люди. Слышишь, Бокуто? Как взрослые!       С этими словами Куроо шагнул за порог, пока никто из них не успел среагировать, захлопнул дверь и повернул ключ в замке.       — Уверен, что это сработает? — негромко спросил поджидавший его в коридоре Кенма.       — Если не убьют друг друга, помирятся. Если не помирятся — убьют друг друга, — с ухмылкой ответил Куроо. И резко посерьезнев, добавил: — Не могу больше смотреть, как они своим молчанием делают больно и херят все хорошее, что у них было. Я уезжал тогда всего на неделю, какого черта они успели разругаться и разбежаться, ничего не сказав даже мне. Хватит, я полгода пытался их помирить.       — Акааши и мне ничего не сказал, — Кенма хмуро покосился на дверь. — Надеюсь, они не воспользуются окном.       — Третий этаж, Бокуто побоится получить травму. Не перед сезоном так точно.       — Я бы не был так уверен.       Куроо с беспокойством потеребил ключ.       — Понадеемся на его благоразумие, — с сомнением протянул он и затих, прислушиваясь к звукам, доносящимся из комнаты.       — Бокуто-сан и благоразумие? — Кенмы даже хватило на короткий смешок. Размолвка друзей сказалась на многих их знакомых. — Идем, оставим их.       — Да. Ты прав.       Бокуто мерил шагами свою половину комнаты, в то время как Акааши продолжал, как ни в чем не бывало, копаться в телефоне. Злость клокотала в груди, ища выход. Но громить теперь уже чужую спальню на глазах у Акааши он посчитал ниже своего достоинства. Потом, когда их выпустят из этой тюрьмы, Бокуто разнесет в ярости свою квартиру. Но до того нужно было дождаться, когда чертов манипулятор отопрет дверь. А пока же, Бокуто бросил короткий злой взгляд на сидящего на кровати парня. Их кровати. Его парня. Когда-то.       — Скажешь уже что-нибудь? — выпалил он, замерев посреди комнаты.       — Что? — Акааши поднял на него безразличный взгляд. — Ты запретил мне обращаться к тебе по имени.       — Блядь! — Бокуто шагнул к окну, схватил первое попавшееся — какой-то симпатичный цветок в глиняном горшке — и шарахнул об пол.       — Ты разбил наш спатифиллум, — равнодушно заметил Акааши, даже не дернувшись.       Бокуто взвыл от бешенства и одним махом смел с подоконника оставшиеся горшки.       — Куроо заставит тебя потом все это убирать.       — Он сам виноват, что запер нас здесь!       — Не могу не согласиться.       Осколки горшков и ошметки земли разлетелись по всей спальне. Бокуто тяжело дышал, не столько от сделанного, сколько от злости. На Акааши, на Куроо, на хрустевшие под ногами черепки, на чертову комнату, так о многом напоминавшую. Но больше всего — на себя. В груди ворочалась, обжигая нутро в поисках выхода, ярость. Но сворачивать в спальне было попросту больше нечего.       — Послушай, Ко… Бокуто-сан, — Бокуто вздрогнул от старого школьного обращения. Акааши и самому, судя по всему, стало не по себе. — Мы можем просто молча посидеть, пока у Куроо не иссякнет терпение и он не выпустит нас отсюда. Громить комнату совершенно необязательно.       Бокуто шагнул к постели, не обращая внимания на впивающиеся в ступни осколки, на пачкавшую носки грязь. Не обращая внимания ни на что, кроме этого равнодушного холодного голоса и бесстрастного взгляда.       — Тебе все равно? — сорвано спросил он, оказываясь перед Акааши. — Тебе, правда, все равно?       — Полгода назад ты обозначил свою позицию очень четко. Почему теперь меня должна задевать твоя злость?       Злость? О, злость ничто по сравнению с тем чувством, что душило теперь Бокуто.       — Позицию? — прошипел он, хватая Акааши за плечи. — Позицию? Ты! Ты предал меня! Просто взял и ушел. Позицию? Я объясню тебе свою позицию!       Бокуто сжал кулак и замахнулся, намереваясь стереть безразличие с бледного лица раз и навсегда.       — Ты пожалеешь, — негромко произнес Акааши, и Бокуто замер, не завершив удар.       — Ну почему ты такой, — простонал он, разжимая руки и делая шаг назад. По спине заструился холодный пот при мысли, что он едва не совершил. Да, он бы пожалел, но пожалел бы потом, дома, в своей одинокой спальне, сбивая костяшки об стену, вспоминая с каким удовольствием вписал бы кулак в это идеальное лицо. Не сейчас.       — Котаро.       — Я, кажется, сказал уже.       — Прости. Бокуто-сан, присядь, пожалуйста.       Бокуто без сил опустился прямо там, где стоял, на черепки глиняных горшков, комья земли, пучки комнатных цветов. Клокотавшая ярость отступила под страхом навредить. Он посмотрел на свои ступни, грязные носки с парой капель крови, все-таки успел оцарапаться, на руки, затейпованные пальцы, шрамы на костяшках, сгрызенные под мясо ногти, на бумаги, которые подсунул ему под нос Акааши. Бумаги?       — Что это?       Бокуто безучастно принял тощую стопку листков и пробежался по первым строчкам.       — Свидетельство о расторжении брака, брачный договор, свидетельство о смерти деда.       — Деда? Какого еще деда?       — Моего деда.       — И что? Ты развелся. Поздравляю. От меня-то теперь ты что хочешь? — Бокуто затолкал поглубже вырвавшееся раздражение и попытался взять себя в руки. Если Акааши может вести себя так равнодушно, он тоже сможет.       — Просто послушай меня, — Акааши сполз с кровати и сел рядом. Звонко хрупнул глиняный черепок, на который он наткнулся коленом. — Этот брак был по договоренности ради деда. Он хотел, чтобы я женился, и женился на той, кого он выберет.       — Почему ты согласился?       — Потому что волю умирающего нужно чтить. Мне не сложно было согласиться на брак, лишь бы дед мог умереть со спокойной душой. Я любил его.       — Не сложно? — Бокуто хрипло расхохотался.       — Не в этом смысле, — Акааши положил ладонь на его руку.       Бокуто руку не отдернул, хотя хотелось. Вместо этого он еще раз, но теперь внимательнее прочел документы. Расторжение брака по взаимному согласию без претензий с каждой из сторон. Ну, надо же, как удобно. В груди отчетливо потянуло болью. Бокуто скрипнул зубами.       — Почему ты мне ничего не сказал раньше?       Акааши стиснул его руку, на секунду теряя контроль над собой.       — Потому что после слов, что я заключаю брак, ты больше ничего не хотел слышать, — в голосе явственно прозвучала обида.       — Ну, знаешь ли, не каждый день узнаешь, что человек, с которым встречаешься семь лет, решил променять тебя на свидетельство о браке.       — Я не променял тебя на Мичико, это было…       — Почему не сказал потом? — перебил Бокуто. Слушать о какой-то там Мичико, отнявшей у него любимого человека, полгода жизни и половину нервных клеток было тошно.       — Потом начался чемпионат мира.       — С которого мы вылетели в третьем круге. Не увиливай!       — Ты не давал возможности поговорить.       — Ты мог написать!       — Прекрати вести себя как ребенок. Куроо был прав. Вспомни, я несколько раз пытался с тобой встретиться, но ты не давался. Тогда я решил, когда все это закончится, — Акааши кивнул на свидетельство о разводе, — попытаюсь поговорить с тобой в последний раз. И, если ничего не выйдет снова, просто сдамся.       — Сегодня — последний раз?       — Да.       Бокуто хмыкнул, поднялся на ноги, Акааши остался сидеть. Стены комнаты давили воспоминаниями. Он, как мог, пытался их игнорировать. Но кроме стен было кое-что еще. Взгляд упал на прикроватную тумбочку, где Куроо оставил что-то перед уходом. Бокуто, вместо того, чтобы двинуться к выходу, подошел к тумбочке и пригляделся.       — Куроо действительно был прав, — произнес он хрипло, поняв, что именно друг оставил им. Он был прав, тысячу раз, когда запер их тут вместе. Когда полгода методично промывал мозги, напоминая о каждом прожитом с Акааши дне. И прав сейчас, напомнив этими безделушками, что Акааши в действительности значит для него.       — О чем ты? — Акааши вскинул на него взгляд.       Бокуто протянул ему важнейшее воспоминание из их общего прошлого.       На его ладони лежали два колечка, которые сейчас не налезли бы даже на мизинец. И где только откопал-то? Бокуто думал, что давно их потерял. Пластиковая бижутерия, два кольца с половинками разукрашенных в цвета микасы шарика. Причем, Бокуто помнил, что краска с них давно слезла, значит, обновил, стервец, рисунок.       Акааши осторожно коснулся пластикового ободка. С шумом выдохнул, прочистил горло и взял одно.       — Это же, — он сглотнул, — это же со старшей школы.       — С тренировочной игры.       — Ты тогда потянул мышцу.       — А ты морозил меня две недели.       В воцарившейся тишине раздался негромкий смех. Бокуто с изумлением смотрел в ожившее лицо. Акааши смеялся. Вертел в руках игрушечное колечко и смеялся. В уголках глаз заблестели слезы, на щеках проступил легкий румянец. В груди сдавило еще сильнее, только на этот раз от тоски. Бокуто успел отвыкнуть от такого Акааши. Который мог беззаботно смеяться в его присутствии, который называл его по имени. Который ничего от него не скрывал.       — Кейджи, — выдохнул он тихо.       Смех оборвался. Акааши схватил его за руку и дернул на себя, обхватывая второй рукой за плечи.       — Прости меня, Котаро. Прости, все в прошлом. Я больше… больше, — он хрипло дышал над ухом, не в состоянии закончить.       — Еще скажи, что больше так не будешь, — криво ухмыльнулся Бокуто и стиснул его в объятиях. — Я так скучал. Так скучал, не представляешь. Как ты мог?       — Я представляю, — Акааши цеплялся за его футболку, не в силах говорить громче шепота. — Я люблю тебя, Котаро. И сделаю все, чтобы ты меня простил.       Бокуто зарылся лицом ему в шею и не мог надышаться, впервые за полгода вдыхая полной грудью. Словно тиски ярости, сжимавшие ее шесть долгих месяцев, наконец-то распались. В носу засвербело, он обнял Акааши еще крепче, почти причиняя боль, и прохрипел в шею:       — Тебе придется очень постараться.