Штуки

      Ойкава бьется головой об стену, но возмущенное шипение тонет в поцелуе. Стиснутые запястья горят огнем, затылок ноет, а ноги дрожат так, словно он не тренированный олимпийский игрок, а мальчишка, впервые сделавший с десяток приседаний. Между бедер протискивается колено, Ойкава глотает очередной стон и сдерживается, чтоб не потереться. Грубая ткань джинсов давит на пах, внутри все сводит огнем, и под ложечкой сосет так, словно последний раз они целовались не вчера в терминале, а когда-то давно, во времена неловких свиданий в старшей школе, в темных кинозалах и безлюдных подворотнях.       — И-Ива-чан, — выдыхает Ойкава, когда Ивайзуми перестает терзать губы и впивается укусом в плечо. — Ива-чан, осторожнее.       — Заткнись.       Ивайзуми стискивает пальцы сильнее, заводит его руки над головой и проводит долгую влажную линию от плеча до самого подбородка. По шее тут же рассыпаются мурашки. Ойкава вздрагивает и беспомощно дергается в крепкой железной хватке.       — Ива-чан…       — Думаешь, я не заметил? — зло, возбужденно шепчет Ивайзуми на ухо, колено жестко, почти грубо проезжается по паху, Ойкава готов заскулить. — Думаешь, я не видел, как ты флиртовал с половиной приглашенных гостей? С этими разряженными как павлины девицами. Кокетничал, а сам косился на меня. Думаешь, я ничего не понял?       — Ива-чан!       Ойкава давится любимым именем и неловко раскрывает рот, поддаваясь очередному поцелую, грубому и ненасытному. Губы в уголках саднят, челюсть немеет и сводит, а Ивайзуми словно никак не может насытиться. Насытиться жертвой, что так вызывающе играла его чувствами на публике. Ведь знает же, что Ивайзуми ревнив, до остервенения. Знает, что поддразнить, значит нарваться на грубость, граничащую с насилием, и все равно, все равно дразнит, улыбается поклонницам, и без того готовым разорвать его на тысячу крошечных сувениров. Знает, и все равно задерживает в руках чужие маленькие ладошки, касается губами надушенных запястий и косится, косится на Ивайзуми нагло и вызывающе.       Ивайзуми рычит от одних только воспоминаний, отрывается от Ойкавы, хватает за руку, волочет его за собой до постели и бросает на свежие хрустящие простыни.       — Добился своего, да? — зло спрашивает он. Изнутри поднимается волна возбуждения напополам с азартом. — Получил, что хотел? Доволен? Доволен, Ойкава?       — Д-да-а, — тянет, заикаясь, Ойкава и смотрит горящими глазами, как Ивайзуми раздевается: быстро, пуговицу за пуговицей. Воротничок, манжеты, ремень брюк.       — А теперь — раздевайся и на живот, живо!       Ойкава торопливо кивает и разоблачается, по-спартански быстро, но все равно до тянущей боли в паху эротично. Чертов сексуальный ублюдок. За те месяцы, что они не виделись, Ойкава похорошел, хотя казалось бы — куда дальше? Но кожа отливает ровным приятным загаром, волосы чуть посветлели от аргентинского зимнего солнца, тело стало суше, а рельеф… Ивайзуми сглатывает и чертыхается сквозь зубы, сжимая руку на члене. Он и сам ведет себя, как мальчишка!       Ойкава переворачивается на живот, полностью обнаженный и вызывающе приподнимается на коленях.       — Что ж ты творишь, — шепчет про себя Ивайзуми и, подобрав ремень, забирается с ногами на кровать. — Будем надеяться, что в этом отеле хорошая звукоизоляция, — говорит он громче, безжалостно связывая руки Ойкаве за спиной. Руки, которыми он обнимал бесстыдных полураздетых пигалиц, руки, которыми угощал девиц шампанским. Чертовы идеальные до совершенства руки, которые Ивайзуми так любит.       — Больно, — шепчет в подушку Ойкава, и Ивайзуми сквозь марево возбуждения перепроверяет, насколько туго затянут ремень.       — Не ври, неженка, — усмехается он и широким, размашистым движением проводит по спине. Идеально ровной, гладкой настолько, что так и подмывает украсить это совершенство парочкой засосов.       И Ивайзуми себе не отказывает. Наваливается сверху, член скользит по промежности, выбивая долгий нетерпеливый стон, который тут же обрывается вскриком: Ивайзуми засасывает кожу между лопаток, прикусывает, оставляя ровный отпечаток зубов, и нежно-нежно проходится языком, чтоб вскрик снова перетек в бархатистый волнующий стон.       Ноги Ойкавы разъезжаются сами по себе, он тихо скулит в подушку, пока Ивайзуми безжалостно рисует карту своей ревности на переставшей быть идеальной, но от этого ставшей еще более красивой спине.       — Что ты там говорил на приеме? — Ивайзуми наваливается сильнее, утыкается губами в затылок, втягивает жаркий от испарины запах кожи, руки стискивают бедра, раздвигая ноги еще сильнее. — Это всего лишь безобидный флирт? Я слишком остро реагирую на пустую болтовню? Никто и не собирался кокетничать с этими «прелестными девушками»? Незачем ревновать? Незачем, Ойкава?       — Ива-чан, прости, — глухо шепчет Ойкава, пальцы перетянутых запястье к запястью рук трогают его за грудь, мягко проводят самыми подушечками, оглаживают сосок, заставляя Ивайзуми дышать сквозь зубы. — Мне жаль, Ива-чан.       — Не верю, — Ивайзуми выпрямляется, избегая нежных касаний. — Ты ведь специально меня изводил весь вечер. А мы не виделись так давно. Что, экстрима захотелось? — разводит ягодицы, вызывающе вздернутой задницы, грубо трет большим пальцем нежные складки входа. — Может проучить тебя? До смазки далеко, зато будет тебе уроком.       — Ива-чан, нет! — вскидывается Ойкава, но Ивайзуми хватает его за плечо и вдавливает обратно в кровать.       — Тише-тише. Ты же не хочешь, чтоб на шум ворвалась вся олимпийская сборная? Твоя и наша, и тех, кто остановился на этом этаже?       — Нет.       — Вот и молодец. — Ивайзуми склоняется ниже, касается губами копчика и еле слышно шепчет: — люблю тебя.       Ойкава вздрагивает от шепота, тихо стонет от касаний, чутко прислушиваясь к каждому, почти скулит от того, как близко от входа ложатся поцелуи, сжимает против воли и иступлено шепчет: «пожалуйста, Ива-чан, пожалуйста».       От этой мольбы Ивайзуми и самого кроет, перед глазами почти темно от возбуждения, кожа под языком мягкая и нежная, не такой он ее запомнил в прошлый раз. Ивайзуми раздвигает ягодицы сильнее, и проводит языком прямо по колечку мышц, стискивает пальцами кожу, пытаясь удержать дернувшегося Ойкаву. Чувствует, как его сотрясает дрожь за дрожью, и продолжает мучительную ласку. Вот так. Еще немного. Слюна стекает по бедрам. Ивайзуми ввинчивает кончик языка, разглаживает складки, невесомо прикусывает зубами, с наслаждением вслушиваясь в высокий вой.       Мышцы расслабляются, кожа блестит от пота, Ивайзуми еле сдерживается, чтоб не плюнуть на подготовку, потому что Ойкава под ним дрожит и стонет на одной ноте, долгим почти бесконечным выдохом.       — Пожалуйста, — обрывается стон очередной мольбой. — Ива-чан, я сейчас умру.       — И поделом тебе, — находит в себе силы фыркнуть Ивайзуми, но мольбе следует.       Нашаривает на полу джинсы Ойкавы, находит в заднем кармане квадратик презерватива, и внутренности вновь скручивает от обжигающей ревности. Умом он понимает, что презерватив предназначен для сегодняшней ночи, для них, на него, Ивайзуми. Но проснувшееся сегодня под сердцем чудовище по имени ревность не хочет слышать ни единого разумного довода.       Ивайзуми раскатывает презерватив, хватает Ойкаву за ноги и одним быстрым движением переворачивает его на спину.       — Готовился к сегодняшней ночи? — он чувствует, как лицо пересекает кривая ухмылка, так не похожая на его обычную улыбку.       Ойкава видит это и сглатывает. Он ничего не говорит, только судорожно кивает, обнимает Ивайзуми ногами и подтаскивает ближе к себе, заставляя упереться руками по обе стороны от головы.       — Давай, — шепчет Ойкава, приподнимается на связанных руках и целует. Жадно и отчаянно. Слизывает невысохшие капли слюны с губ, углубляет поцелуй, касается языком языка, гортанно стонет, когда чувствует такой же жаркий отклик, и опрокидывается обратно на спину, морщась от боли в затекших руках. — Давай.       И Ивайзуми дает. А что ему еще остается, когда руки трясутся от возбуждения, пот стекает по вискам, а губы горят от ненасытного поцелуя. Под требовательным хмельным взглядом Ойкавы, сердце набирает обороты, и, кажется, несколько секунд просто бьется вхолостую. Бег крови замирает, как и время, пока Ивайзуми мягко надавливает головкой на мышцы, неторопливо борется с сопротивлением и нехваткой смазки, миллиметр за миллиметром проникает внутрь, прикрывает глаза, отпечатывая перед внутренним взором исказившееся от боли и удовольствия лицо Ойкавы.       Но стоит только проникнуть до конца, выдохнуть, простонать протяжно и удовлетворенно, как сердце возвращается к работе, кровь набатом стучит в висках, а напряженные сведенные мышцы отпускает. Каждая клеточка наполняется удовольствием и предвкушением.       Ойкава под ним запрокидывает голову, сглатывает, кадык дергается под кожей, влажной и наверняка горячей. Ивайзуми пока не может позволить себе впиться губами в обнаженную беззащитную шею, чтоб не причинить еще больше боли. Вместо этого он вцепляется в колени, разводит их, не до упора, но так, чтоб жилы в паху натянулись, почти зазвенели от напряжения, и делает первое, самое сладостное движение.       Удовольствие лижет жарким пламенем, в комнате душно и нечем дышать, воздуха не хватает, но это только добавляет остроты ощущениям. Мышцы Ойкавы беспорядочно сжимаются и расслабляются, двигаться то легко и свободно, то туго и до боли жарко. Член скользит в этой тесноте, чертов презерватив скрадывает львиную долю удовольствия, и Ивайзуми решает следующий заход устроить без этой мерзкой латексной штуковины. Ревность ревностью, но в своем любимом человеке Ивайзуми уверен на всю сотню процентов.       Ойкава, словно услышав его мысли, опускает подбородок, смотрит исподлобья темным пьяным взглядом, а губы шепчут что-то неразборчивое.       Ладони скользят с коленей. Ивайзуми собирает пальцами дрожь, сжимает лодыжки, жесткие массивные, косточки упираются прямо в центр ладоней, улыбается шалой счастливой улыбкой и, наконец, отпускает себя.       На каждом резком глубоком толчке Ойкава гортанно вскрикивает, от силы рывка его протаскивает по постели, подушка слетает на пол, простынь сбивается, и он вцепляется в нее затекшими пальцами, держится, как за спасательный круг, и медленно умирает от ощущений.       Ивайзуми отпускает одну ногу, ни на секунду не сбиваясь с размеренного ритма, кладет ладонь на возбужденный член, осторожно, пока еще осторожно проводит по стволу, оглаживает пальцем головку, воскрешая в памяти форму и ощущения от гладкой нежной кожи под пальцами. Слишком давно они не были вместе. Пальцы сжимаются на стволе, но бережно, правильно, не сильно, ровно настолько, чтоб Ойкава снова запрокинул голову, обрывая стон, и закатил глаза.       Он распахивает рот, чтобы что-то сказать, но Ивайзуми подстраивается под собственный темп, ведет рукой, влажной от пота, но недостаточно, чтоб член легко скользил в хватке, и от ненамеренной грубости, от шершавой мозолистой кожи Ойкаву подбрасывает на кровати. Он хватает ртом воздух, бьет пяткой Ивайзуми по спине, безмолвно прося ускориться, завершить пытку. Потому что хватит, господи боже, сколько можно, он же сейчас рехнется.       Так тебе и надо, думает Ивайзуми. Как будто он сейчас не рехнется, если немедленно не кончит. Но он намеренно сжимает основание члена, замедляет темп и совсем не свойственным ему садистским удовольствием вслушивается в разочарованное хныканье.       — Ива-чан! — вскрикивает Ойкава, когда Ивайзуми довольный обманом наращивает темп, набирая просто запредельную скорость.       Толчок за толчком, сильно, глубоко, до дрожи и сводящих от напряжения мышц. До искусанных в кровь губ Ойкавы и его сорванного свистящего шепота. До сжатых пальцев на ногах, до закатанных в удовольствии глаз, до оборванного на выдохе хрипа. До звезд перед глазами от плеснувшего через край удовольствия.       Ивайзуми стискивает до боли руку на лодыжке, сжимает другой рукой член, чувствуя, как по пальцам течет быстро остывающая сперма. Горбится над дрожащим Ойкавой, кривит губы, выстанывает сквозь зубы не признания в любви — проклятья. Кончает. До звона в ушах, почти до темноты перед глазами.       — Ива-чан, — выводит его из небытия подрагивающий хриплый голос Ойкавы. — Может, ты меня уже развяжешь? А то я хочу тебя обнять, а со связанными руками это очень неудобно.       — Чтоб тебя, Ойкава, — выдыхает Ивайзуми и приподнимается на руках. И когда это он успел уткнуться лицом Ойкаве в плечо? — Подняться то сможешь?       Ойкава слабо ведет плечами, и качает головой. А глаза такие честные-честные, что у Ивайзуми не хватает слов, чтоб обругать этого симулянта. Ладно, черт с ним, думает Ивайзуми, помогая подняться. Разматывает ремень, еле находя застежку, растирает холодные ладони, горячие красные полосы на запястьях, с трудом перебарывает желание коснуться губами гладкого плеча. А, собственно, почему?       Он целует плечо, с улыбкой встречая довольный выдох. Скользит губами до шеи, легко сжимает зубы на коже, не кусая, только напоминая чертовому бабнику, чей он. Кому принадлежит. И кто имеет право на это тело, душу и придурь.       — Знаю. — В голосе Ойкавы слышится улыбка. — Твой я, твой.       — Правильный ответ.