МИФИческие страсти

      Утро понедельника выпало из головы Акимова. Он почти не помнил сборов, ведь рядом ходил Лёня, который тоже что-то делал. А именно распоряжался его квартирой как своей. Парень легко и непринужденно приготовил завтрак, быстро привел себя в порядок, переоделся, оставив пакет с вчерашней одеждой, и ушёл со словами: «Пакет заберу позже». А Саша тем временем наблюдал за ним. До этого как в тумане, а после все в раздумьях. Но как только он зашёл в здание МИФИ, то все это ушло на второй план. Теперь — работа. Она заставляла его забыть вообще обо всем. Любимое дело поглощало и увлекало с головой. Однако лицо Лёни иногда мерещилось и пугало. Казалось, что вот сейчас он войдет в кабинет, и все пойдет по новой. Но все опасения оказались напрасными. Рабочий день прошел как нельзя лучше. Всё прекрасно и спокойно, все мирно готовятся сессии. Даже Леонид не испускал гамма-излучение в сторону профессора, что позволило Акимову сосредоточиться и безупречно провести лекцию. Мужчина даже не подозревал, что это всего лишь затишье перед бурей. Он думал завалить Топтунова к херам и отправить на пересдачу. Даже не заметил, что Леонид плавно выплыл из кабинета, колдуя над столом.       Что по-настоящему не любил Акимов, так это бумажную волокиту, которая бывает всякой разной. Каждый раз он сидел и пыхтел над ней, и казалось, что легче обезьяну научить собирать модель РБМК-1000, чем все сверять по 100 раз. На ум приходит воспоминание о том, как Лёня помогал делать ему некоторые отчеты по кураторству. Парень делал заметки карандашом на полях, отмечал что-то. Они вместе смеялись, пили чай, опять писали и переписывали. Его лицо… Его улыбка и смех… Взъерошенные волосы и нелепые речи. Им было так хорошо, даже без интима. По крайней мере ему, Саше было с ним хорошо, спокойно, уютно. Кажется, они сидят так вместе не первый день. С трудом Саша перемещается в настоящее и видит перед собой учительский стол с бумагами и отчётами. Без Лёни. В прохладном кабинете. Акимов из раза в раз старается нырнуть обратно в те прекрасные воспоминания, но вместо этого возникает тот вечер, то лицо, те мерзости. На ум приходит вопрос: «А кто виноват?» Наверное, он, Саша Акимов, переспавший с чужим и раздразнивший Лёню, который… Который не спроста затеял эту игру. Значит, ему не все равно?..       Громко хлопает дверь кабинета, Акимов вздрагивает и дёргает головой в сторону стука.       — Здрасьте, Александр Федорович! — через стол наклоняется не кто иной, как Лёня Топтунов.       — Лёня, что случилось? — Акимов подтягивает спавшие очки.       — Мальцеву поплохело. Вот справочка. Я решил занести, — тот улыбается во все 32, пока Александр осматривает бумажку.       — Он у меня завтра получит, — злобно мотает головой мужчина. — Свободен, Топтунов.       — Да что ты, Сашенька. Я ж не Мальцев, чтобы мне люлей раздавать. Раздавать как раз-таки буду я… Топтунов быстро перемахивает через стол и вот он уже рядом с Акимовым. Он лезет к нему в лицо, целует, прижимая к себе, чтобы тот не отвертелся.       — Лёня, хватит… успокойся же… — Александр вырывается, но Топтунов придавил его к стулу.       — Все хорошо, никто не зайдет, — парень погремел ключами у носа профессора и швырнул их в другой конец комнаты, где они, звякнув, приземлились. — Ну что вы, Саша… Внутри Акимова всё сжимается, дыхание становится чаще. Он не знает что делать. Ему же не избежать этой участи… Нет?.. Топтунов уже снял с него жилетку и очки, становится холоднее — сегодня в кабинетах холодно. Акимов отталкивает его.       — Хватит! Не здесь! — он выпутывается из чужих рук, встает и наблюдает как меняется Лёня. Его глаза и лицо темнеют, он напрягается, и медленно подходит к Саше. Тот было собрался ползти за ключом, но парень схватил его и чуть ли не впечатал в стол.       — Ты не ослушаешься меня, — шепчет он в самое ухо, и по телу пробегает волна мурашек, — нет-нет-нет, ты не ослушаешься. Тебе же не хочется вылететь? Мне тоже. А это, намного лучше бомжевания возле МИФИ. Раздевайся. Сам. Саша стушевался. Лёня укусил его за мочку уха. Уже через секунду пальцы расстегивали пуговицы рубашки. Становится еще холоднее. Лёня снимает рубашку, но не полностью — пуговички на руках не расстегнуты, и рубашка свисает с рук. Парень резко сдергивает ремень, брюки, нижнее белье. Становится холодно. Стыдно. Ужасно. Лицо заливается краской, он прячет его, тычась в стол. Лёня тут же поднимает его, всматриваясь в глаза. Он вставляет два пальца, растягивая тугое колечко мышц. Саша протяжно стонет, закрывает глаза. Парень прикрывает ему рот ладонью, другой рукой обхватывает его член и входит. Саша резко пускает голову, мычит и дергается, а Лёня прижимается к нему сзади. Тепло. Он такой теплый. Жаль, что стервозный. Парень так и жмётся к нему, двигаясь в неизменном темпе. Он горячо дышит ему в шею, в затылок возле ушей. Становится жарко, на лбу выступает пот. Руки тоже потеют и скользят по краю стола. Мокрая щека прилипает к столу. А внутри все сжимается от… удовольствия?       — Лёня… — стонет Саша и чувствует боль. Парень или придавил ему кожу, или ударил, или ущипнул, или укусил, но было больно.       — Лёня… — только и вырывается из его рта. Опять он делает ему больно. Чувства смешиваются, превращаются в безразличие. Мужчина чувствует удовольствие, но где-то глубоко внутри это ему не нравится. Сомнительное удовольствие, однако.       — Что ж ты скулишь-то… — Топтунов разворачивает Акимова, ставит на колени перед собой, держа за голову. — Не нравится? Акимов молчал, всматриваясь в лицо парня. Они оба тяжело дышали, были красные; им обоим было жарко и душно, и, наверное, обоим было хорошо.       — Говори уже! — злится Лёня и пихает того на стул.       — Я… Ты…       — Не скули! Не мямли! — Лёня опустился к нему и поцеловал, нагло проталкивая язык в чужой рот. — Боже, Саша, в стенах МИФИ ты совсем другой. Такой нежный, горячий, мягкий и мой, — он поглаживал его лицо, руки, шею, голову, бедра. — Обещаю, мы будем делать это чаще и именно здесь. Правда же?       — Нет… — Акимов откинулся назад, уворачиая голову. Только не здесь. Храм спокойствия, рабочее и тихое место — МИФИ. Основы этого храма покалечены, но не разрушены. Саша не даст свести себя с ума. Нет… — Нет, не здесь. Никогда. Дома — сколько угодно. Хоть у меня, хоть у себя… Не здесь. Саша говорил быстро, отрывисто, четко. Это не может так продолжаться, и он даст ноту сопротивления. Он нашел сил встать со стула и уставиться прямо в глаза Топтунова. В них плясали чертики.       — Мой хороший, — прошептал тот, хватая Сашу за волосы, тянет к себе — правила устанавливаю я. Слышишь?! И ты никак этого не изменишь? Ты мой повсюду. Абсолютно и беспрекословно. Голос парня был тихий, злой. Внутри себя он злился. Он оттолкнул Сашу к стене, подошел вплотную и опять поцеловал его. Он оставил несколько грубых засосов прямо возле старых и незаживших, он резко проводил рукой по чужому члену, пока ноги у Саши подкашивались. Невыносимо. Невыносимо…       — Лёня… ты такой… — рассудок улетает в дребеня, язык заплетается, и как же хочется самому прильнуть к этому треклятому мужеложцу, обвить его шею руками. За это он получает удар по ягодице, да такой, что красное пятно долго не перестанет ныть. Следом за ударом царапина. Одна. Другая. Это сила? Или страсть?       — Ни слова… — шепчет Топтунов, опять опрокидывая профессора на стол. Сам профессор уже достиг своего экстаза. Кажется, его уже ничего не колышет. Он будто просыпается от легко вскрика Лёни и капли спермы падают ему на живот. Парень довольно размазывает их по животу и груди, а потом кидает холодную пачку влажных салфеток. Опять становилось холодно. Они медленно одевались, постепенно убирая бардак, учинившийся в кабинете. Напоследок Лёня лишь сказал место следующей встречи и время. Он лукаво посмотрел на Сашу и кинул ему ключи, как только сам открыл дверь.       — Жди меня, мой мальчик, — лукаво, грязно, развратно сказал Лёня, выглядывая из-за двери. — Ты повёл себя сегодня плохо, и тебя ждет сюрприз. Акимов нервно сглотнул, надел очки. Внезапно его передернуло, он плюхнулся на стол. Плохое предчувствие, чертовски плохое.       Вечер. Акимов лениво таскается по кухне, отваривая гречку. Дневные приключения в кабинете, как ни странно, не особо давят. Только попа болит. Плюс он устал, как собака. Да и воспоминания о привязанности к Лёне вытекают в аксиому о том, что секс в кабинете был неизбежен. Не важно в каком кабинете, когда. Уже ли не все равно? Было и было…       Стучит входная дверь, а за стуком протяжный крик: «Сашуля, я дома!». Акимов запинается о стул, роняет масло и начинает материться. Что он тут забыл? Лимит на любовь закончился!       — Я за пакетиком, — забегает Лёня в куртке, шапке, так еще и в ботинках, которые по уши в снегу.       — Лёня…       — Лёня, Лёня, Лёня, Лёня! — передразнил его Топтунов. — Хватит конючить, сюрприз нескоро!       — Твои ботинки, Топтунов! — Саша зло на него смотрит и больше всего хочет пнуть. Под зад. Да так, чтобы даже по утрам не вставало.       — Ну что ты так сердишься, — лапочет Лёня, подергивая щеку Акимова. — И да, у тебя что-то горит. После этих слов он уносится за пакетом, а Саша поводит головой и чувствует запах горелого.       — Сука! — слышится из кухни, и Лёня довольно хохочет, выходя из квартиры.

      Погода сегодня чудесная, морозная! Главное иней с усов убрать, чтобы не получилось как в прошлый раз. На пропускной милая бабуля-консьержка подумала, что Дятлов поседел, и уже через полчаса персонал говорил о трауре профессора Дятлова, а еще через полчаса все начали приносить соболезнования и прочую ересь. Правда, следов от инея уже не осталось. С тех пор бабуля-консьержка мило улыбается и что-то лопочет Анатолию, чтобы тот не злился. А Дятлову пофиг, ведь он полночи не спал и ворочался с одного бока на другой. Ему что-то мерещилось, какие-то шепчущие звуки, движения, шорохи — чертовщина одним словом. Святой водой он мог сам обжечься, так что не вариант. Осталась пачка сигарет, одну треть которой он выкурил, а потом свернулся калачиком и наконец-таки уснул.       Такое случалось с ним не в первый раз. После смерти сына нервная система пошатнулась, но держалась твердо — младший сын Володя и жена Белла были смыслом дальнейшей жизни. Но Белла видела опору только в Володе. После смерти Вани — старшего сына — в ней что-то сломалось. И если Дятлов уверенно вставал с колен, собирая силы идти дальше, то Белла не смогла этого сделать. В эмоциональном потрясении она свалила всю вину на Анатолия. Чуть ли не каждый вечер она затрагивала больную тему, обвиняла мужа, скандалила. После нескольких таких заебонов Толя понял — все для Володи. Все нужно делать для сына. В один прекрасный момент он просто забил на все истерики, будто бы отключал слуховой аппарат перед очередными причитаниями. Все для Володи. Все для мальчика. Но терпение Беллы лопнуло. Она собрала вещи и приняла решение «убраться из гнилой, пахнущей смертью, квартирки». Напоследок Володя подал Толе рисунок и сказал: «Я люблю тебя, пап. И буду очень скучать. Я слышал — мы едем за границу». Все рухнуло. Все убито. В ту злосчастную ночь он просидел на полу, положив перед собой корявый детский рисунок. Больнее было только от смерти Вани. Дятлов шипел, плакал, дёргал себя за волосы, но не мог понять, что же он сделал не так. Где же он оступился… Он взял накопившиеся отгулы, отпуск за свой счёт и наотрез отказался от внешнего мира. Но рано или поздно все кончается, в том числе и выходные дни. На прежнем месте работы все знали о несчастье Дятлова, ни у кого не возникало вопросов по мрачности и угрюмости мужчины. Но в МИФИ он принял славу противного и занижающего старика, однако довольно-таки справедливого. Анатолию, конечно, похер. Теперь ему просто нужно дожить остаток жизни, ворочась в пучине бытия. Большего ему и не надо. Просто существовать.       Сегодня зачет, вопросы которого ему так любезно предоставил Ситников, а Дятлов их немного переделал на свой лад. Чтобы жизнь мёдом не казалась. В общем, неплохая такая письменная работка. Послезавтра он решил устроить устное слушание теории. Будет проверять по конспектам. Это знают студенты старших курсов и довольно-таки внимательные студенты первого курса, ведь на прошлом устном экзамене он также спрашивал по конспектам. Иногда, когда Анатолий видит совсем измученные и бледные лица старших курсов, то он ставит экзамены так, чтобы те успевали отдохнуть. Маленькая поблажка, он тоже помнит как его гоняли в последние годы учебы…       — Доброе утро, профессор, — Дятлов оборачивается. Ситников зашел в преподовательскую раздевалку. — Как у вас дела?       — Доброе, — раздраженно сказал Дятлов. День только начался, а он уже о делах спрашивает, — у меня нормально, а у студентов плохо. Обязательно кого-нибудь вышвырну из группы. Эти мажоры прилично подзадолбали.       — С этим желаю удачи, — ухмыляется Ситников, вешая куртку на плечики. — У вас тут… Он подходит ближе и аккуратно проводит пальцем сначала по одной брови мужчины, а потом по другой. Ситников абсолютно спокоен, пальцы нежно скользят по коже. Пальцы другой руки практически не касаются щеки, но все же рядом.       — Ты что делаешь… — дергается Дятлов, поворачивая головой, тем самым приближаясь к Анатолию Андреевичу ближе, особенно к его лицу. И он замечает взгляд спокойных карих глаз.       — У вас иней, — отвечает тот, пододвигая Дятлова к зеркалу, — вот здесь, посмотрите. Но Анатолий почти не смотрит. Он чувствует теплое прикосновение, нежную хватку двух сильных рук, чужой взгляд на себе и чужую улыбку.       — …не хочется, чтобы было как в прошлый раз, да, Анатолий Степанович? Анатолий?       — Да, ты прав… — очнулся Дятлов, незаметно переходя на «ты». — Получилось хреново…       — Удачного дня, — улыбается Ситников и выплывает из раздевалки, оставляя Дятлова пялиться в несчастное зеркало. Внутри что-то медленно закипает.       Целых восемь вариантов — разве не прелесть? Дятлов самодовольно вытащил папку с заданиями. Кто спишет — тот молодец. Не спишет — плохо. Напишет с помощью своих мозгов — отлично. Главное чтобы эти первенцы штаны не обмочили. На прошлой паре он разозлился, чуть не начал скандалить с один из студентов. Загнул бы он ему эти пальцы веером в одно место. Нет, он не псих. Просто разозлился, что бывает у всех работников преподавательской деятельности. Издержки профессии, скажем так. Интересно, а Ситников какой, когда злиться? И злится ли он вообще? Такой спокойный, мягкий, как его утренняя хватка… Звенит звонок, все в принципе на месте, кто-то летящей походкой приземляется на свое место, а опоздавшие чеканят одну из теорий, которую спросит Дятлов. В принципе, можно начинать.       — …итак, 8 вариантов. Две пары. Теория и три задачи. Теорию описать, чтобы все было четко. Никакой воды мне не надо. Решения четко по образцу, мы это уже двести раз делали, можно было уже запомнить. Если есть вопросы не по поводу вопросов карточек — задавайте. — сказал Дятлов и замолчал, ожидая вопросов. Когда они были исчерпаны, он подзывал к себе студента и отдавал карточку. Вставать лень — холодно. А они пусть пройдутся, проснутся. Деканат виноват, что его пара первая. — Время пошло, дерзайте.       Сам Дятлов открыл свою любимую большую тетрадь и начал работать. Кое-где надо подправить дату, где-то тему. Каждый год что-то новое. И зачем он вообще решил стать преподавателем? Так и прошли все его пары — в раздумьях и писанине. Тем временем пальцы его озябли, и он заметил, что в кабинете прохладно. «Совсем кочегары обленились» — именно эта мысль промелькнула у него в мозгу. Дятлов даже сам не понял почему. Он обвел взглядом письменные работы и решил попить чай, попутно проверяя работы. Сегодня две пары во второй смене. Он почему-то согласился подменить преподавателя у группы заочников. Так что домой не получится сходить. Значит можно забежать в учительскую, хватануть кипятка и прийти сюда. И сюда же заочников притащить, чтобы ему не бегать. Прохладно, однако.       — Я думал, вы уже ушли, — слышится голос Ситникова, — может, кофе?       — Как видишь, я еще здесь, — отвечает Дятлов раздраженно. Что-то его злило. Он подавляет раздражение, поднимает голову. — Давай. — получилось слишком сухо и холодно. Они вместе сходили к автомату с кофе, взяли по стаканчику и поплелись в тот же кабинет. Ситников о чем-то говорил, Дятлову не хотелось его слушать, но он старался улавливать хоть что-то. В кабинете они поговорили о зачетах и экзаменах, о предстоящей новогодней суете, которая не вызывала у Анатолия Степановича никакого восторга. Ситников заикнулся о прохладных кабинетах, о студентах в модных коротких брюках. Потом он встал, и на плечи Дятлова опустился иссиня-темный пиджак. «Чтобы не было холодно» — послышалось откуда-то издалека. Дятлов был как в трансе. Внутри что-то горело. Он подскочил, сдергивая пиджак и сжимая его в руках. Ситников отпрянул, в его глазах читалось недоумение.       — Я понять не могу, что тебе от меня нужно? — Дятлов наглел, сам того не замечая. За доли секунды он разошелся и внутри все вскипело. — Ходишь, околачиваешься, лыбишсья постоянно. За кого ты меня принимаешь? За больного? За идиота держишь? Или заняться нечем, так поиздеваться решил?       — Анатолий… — спокойно начал Анатолий Андреевич, но тут же был перебит.       — Я не больной, Анатолий Андреевич, — с раздражением и злостью говорил Дятлов, делая акцент на последних словах. — Я человек как человек, мне не нужна ни чья-либо забота, ни чье-либо внимание. Ничего!       — Любому человеку что-нибудь да необходимо, и…       — Заткнись и отстань! — в порыве гнева крикнул Анатолий Степанович.       Ситников оторопел и стоял молча. Он посмотрел Дятлову в глаза, а потом также молча направился к выходу из кабинета. Анатолий Степанович стоял потупившись, держа в руках несчастный пиджак. Модный, иссиня-черный пиджак френч с одной пуговичкой. Что он наделал? Оттолкнул его? Нет, это было сопротивление. Сопротивление чему? Сопротивление тому факту, что ему нравится проводить время с Ситниковым. Что Анатолий не просто так говорит с ним, улыбается, зовет с собой пить кофе и гулять. Что он не слушает и не примыкает к тем, кто недолюбливает и сторонится Дятлова. Такие люди есть, их немного, но есть. Это могло значить Бог знает что, но одно значит точно: Ситников видит в нём практический все. Это боль, тоска, постепенно нарастающее безразличие. То что он гниет изнутри… И Анатолий собрался с этим бороться? Если да, то зачем? Зачем кому-то сломанный, полный безразличия и раздражения мужик? Даже не мужик, а мешок с дерьмом! Бездушная, гнилая оболочка! Таких только давить, как тараканов… Все эти забота и внимание казались иллюзией и обманом, они казались ненастоящими. Будто вот-вот исчезнут, умрут. И это пугало.       — Анатолий Андреевич, — вдруг кинулся Дятлов. Он оттолкнул Ситникова от двери, закрыв её. — Извини, я со зла… То есть не хотел тебе грубить. Неудачный день… Возьми, мне не нужно, то есть… Не холодно мне, — с запинками он протянул пиджак.       — Оставь, — Анатолий взял пиджак, накинул обратно на плечи Дятлова, а потом сжал его прохладные ладони, — я сейчас домой, а тебе еще долго тут торчать. Оставь. И только попробуй-те, — делая ударение на «те» сказал Ситников, — не одень-те. Я все узнаю. До свидания. Он тихо вышел. Дятлов снял пиджак, прижал к себе и медленно скатился вниз по стене, потирая переносицу. «Какая же ты тварь… гнида… мразина… паскуда…» — беззвучно шипел Дятлов, а перед лицом витал аромат чужого одеколона. Анатолий сидел так до тех пор, пока не пришла пора принимать заочников. Он прекрасно провел пары и медленно плелся домой. Во время занятий на плечах его был чужой, иссиня-черный пиджак френч с одной пуговичкой.