Возвращение

      «О, повелитель, тот, кто носит маску из плоти и крови, кто повелевает всем сущим, кто парит на крыльях, тот, кто поименован человеком, ад и преисподняя…»       Шиба открыл глаза и взглянул в окно — птицы звонко приветствовали рассвет, беспощадно убивающий туман. В огромном поместье не было никого — слуги приходили трижды в неделю, — и только проросшая сквозь дом сосна тарахтела иглами как жёсткими крыльями тысяча бесов.       «Повелитель! Тот, кто носит маску из плоти и крови! Кто повелевает всем сущим! Кто парит на крыльях! Тот, кто поименован человеком! Истинность и трезвость…»       — Неугомонная.       Шиба сел и похрустел шеей. Резкий голос лейтенанта с утра хуже полуночного крика нуэ, но наставник в нём возгордился девчонкой, способной пробивать лбом неподдающиеся стены.       Капитан умылся в купели, по привычке взболтав воду, прогоняя отражение. Провёл влажными руками по волосам, сбившимся за ночь в жестокие колтуны, но масло камелии под рукой решило эту проблему по возвращению в Сейрейтей. Укоротить их очистительным огнём в чертах города было небезопасно, и Шиба в который раз заплёл толстую косу. Кончик косы дёрнулся, едва он закончил, волосы зашевелились, норовя распасться на пряди и рассыпаться вольно по плечам, но их вовремя повязали алым шнурком, с вплетённой заговорённой золотой нитью. Лицо в зеркале исказила на миг ехидная ухмылка, но капитан фыркнул лишь и взялся за шихакушо.       «…тот, кто коронован именем человека, носящий маску из плоти и крови, летящий на десяти тысячах крыльев. Двойной лотос вырезан в стене синим пламенем…»       Где-то на периферии возник пятый офицер Аясегава, докидывая командиру с утра головной боли: мелодичный голос шинигами не бил по ушам, но звучал сильнее, гуще, забористее, не давая проигнорировать ни тон, ни слова.       Шнурок за шнурком, поясок к пояску, борт поверх борта — строго слева направо. Боги смерти не принимали такого чудачества, а Кёраку всякий раз бормотал под нос молитву, но Шиба не обижался: он знал цену такому оберегу — он сам придумал его, умерев там, за Краем, однажды…       В день, когда он утратил счёт времени и побеждённым демонам, на дикое место напала зима. Она атаковала пожелтевший мискант хлопьями снега, заморозила не то море, не то океан, сделала воздух чистым, хрустящим и статичным — Ичиго вглядывался вдаль аж за горизонт, отчётливо различая ни-че-го. Мир со всеми его демонами и чарами впал в спячку, и капитан Четырнадцатого отряда мог в годы-ряды тоже передохнуть.       Ичиго не знал, сколько продлится это затишье — время тут шло своим чередом, а сезоны не поддавались логике, — но он сбил из свежего снега подушку, кинул накидку наземь и сладко потянулся всеми натруженными косточками. Взгляд упёрся в сизую пелену спустившихся небес — возможно, Король душ снизошёл расправиться разом с той дрянью, которую первые капитаны только выдворили за Восьмидесятые районы? Когда здесь исчезала трава, то ветер перегонял духовную пыль по грунту. В ней ноги утопали по щиколотки. Тысячи тысяч здесь утратили шанс на перерождение.       Монотонный снегопад навевал сон, но капитан не смыкал век, научившись спать с открытыми глазами. Поставив барьер с четырех сторон света, на страже остался лишь натренированный слух, и именно он уловил в уютной тишине нараставший шелест нашествия саранчи. Именно так хлопали Его десять тысяч крыльев — существа, что медленно плыло между небом и землёй, заглатывая целиком тучи.       «Шинигами?» — зависнув над биваком Шибы из бакудо, спросило оно не-ртом.       Там, где должна была быть голова, на честном слове крепилась маска человека с зашитым ртом и с прорезями для глаз. Сквозь одну виднелся рай, сквозь вторую — пекло, а сквозная третья уходила дном куда-то в пустое между.       Шиба медленно поднялся с земли, сжимая рукоять всегда высвобожденного занпакто. Он не знал слов, чтобы описать расплывшееся по миру бесформенное «нечто», но ощутил сразу, что оно — исток. Казалось, приподними то подол своего облачного платья — и оттуда посыплются демоны, как пустые — из гарганты, но существо не делало ничего, будто пожелало слиться с небом и углубить темноту.       Шаккахо — единственное хадо, что добавляло света, но сколько бы Шиба ни создавал в руках алых сфер, они гасли, едва успев показаться в ладони.       — Повелитель, — заклинание усиливало кидо, — тот, кто носит маску из плоти и крови, кто повелевает всем сущим, кто парит на крыльях, тот, кто… — Ичиго остановился и вгляделся в небо: из-под «маски из плоти и крови» донёсся смешок. — Так это ты, значит…       Было наивно полагать, что он справится с властелином демонов в одиночку, но Ичиго был юн, самоуверен, а его Рейгецу управлял целым миром, состоявшим из духовных частиц и черепов убитых им ёкаев, они и мелких ками. Временный домик из Данку осыпался в небытие, и Ичиго взмыл в небо, понятия не имея сколько месяцев ему придётся кромсать эту штуку, дабы плодившееся им зло перестало пересекать границы Руконгая.       «Тот, кто коронован именем человека, носящий маску из плоти и крови, летящий на десяти тысячах крыльев. Придёт гроза, и пустое вращающееся колесо разобьёт свет на шесть частей…»       Аясегава использовал Рикуджокоро с заклинанием, что означало — лейтенант перешла в прямую атаку, наплевав вновь на всю магию мира.       Из зеркала довольно усмехался капитан, но карие глаза его попеременно меняли цвет на небо-пламень, а из глубин души поднимался чужой торжествующий хохот.       Когда-то Ичиго сражался как она — потратив годы на махание мечом в борьбе с ветряным врагом. Закаты сменялись рассветами, дожди — зноем, зима — летом, но нависший над Краем властелин без устали забавлялся с человеком. Тысяча крыльев, тысяча рук, тысяча ушей, носов… — у капитана рябило в глазах, но живой ум не утомлялся придумывать новые идеи, а меч — пробовать разные способы победить того, у кого было тысяча всего и в то же время отсутствовала оболочка.       «А ведь верно», — подумал Ичиго и разрезал себе вены, выпуская с кровью наружу рейацу, равную Королю Душ. Существо будто оживилось, сконцентрировалось, преобразилось и жадной пиявкой присосалось к силе. Даже столетия слов не давали ему её в таком размере, как заглянувший к нему из Сейрейтея аристократ.       — Пей… — Ичиго пытался уловить тем временем абрисы повелителя демона, но первородное зло не имело ни формы, ни цвета, ни звука, ни запаха. Ичиго чувствовал только клыки, впивавшиеся глубже в запястья, точно кандалы. — Пей, — повторил он, призывая Рейгецу, выскользнувший из обескровленных пальцев.       Занпакто осветил мир золотом и в один момент поглотил однотипные рейши. Рейгецу обычно комбинировал их и выпускал разрушительную энергию обратно гигантской Гецугой, но команды этому не последовало.       — Пей, — приказал с нажимом мечу капитан, и тот захлебнулся от количества прибывавшей без остановки силы, заполонявшей до краёв всё его естество, весь его мир, каждый уголок хозяйского тела, каждую клетку вокруг бесстрашного сердца. — Прости.       Ичиго разорвал на груди форму и вложил в солнечное сплетение Кин, затем Банкин, песнь за песнью, и еще 104 барьера. Захваченный в плен Рейгецу выл, сколько хватило голоса и сил, и Ичиго в память о верном товарище запахнул форменные ситаги и косоде слева направо, став ходячим гробом ему, но и тюрьмой — для того, другого.       «Скоро она откроется», — прошелестело тысячью крыльев в ушах.       Шиба тряхнул головой и вернул прежний цвет своим глазам. Глядя, не мигая, в отражение, он с удовольствием возобновил печати. Тело сдавало, и существо проснулось, осмелело, принявшись понемногу отвоевывать границы, контроль, вызирать на волю сквозь решетки своей темницы и продумывать план побега, но Шиба оставался на стрёме.       — Даже не мечтай, — подтвердил он и бросил спокойный взгляд за окно, где поодаль мелькала яркая грива фехтовавшей с пятым офицером Куросаки. — Она убьёт меня, глазом не моргнув, если я не найду способ одолеть тебя, повелитель.       «Прошло больше ста лет, шинигами. Ты перепробовал всё. Ни одно из хадо не навредит мне, а взломать мои же бакудо — вопрос времени, а его у меня много. Я — тот, кто наделяет заклинания силой, и каждое произнесённое кем-то кидо укрепляет меня как кайдо — лечит. Архивы не помогут, как и генералы с капитанами, лейтенантами и рыжими бестиями. Ты — стар, шинигами. Ты — почти на пределе».       — Ещё нет. — Шиба подошел к окну и услышал на расстоянии запрос Ичиго для Сорен Соккацуя.       Меч за спиной завибрировал, сердце тоже, но дёрнулись только ресницы, чтобы послать лейтенанту затребованную магию. Шиба лукаво усмехнулся: он — тот, кто слышит, дарует, поддерживает, спасает. У него нет крыльев, тысячи рук и он не носит чужой маски. Он не повелевает всем сущим, зато в его душе заключён сильнейший из демонов, которому он принёс в жертву Рейгецу и выиграл для победы время.       «Да что ты можешь? Капитан с мечом, но без занпакто? Капитан со славой, но без внутреннего голоса? Капитан с именем, но без будущего?»       Шиба толкнул входную дверь и вышел на свет, пощурившись подобно сущности, привыкшей к пасмурным мирам. Шиба звал своего демона Соозецу, антизанпакто, королём демоном, глашатаем кидо, духовным вампиром — как угодно, потому что не знал имени, «дарованного ему человеком». Шиба безоговорочно верил, что, доведайся он его, то смог бы окончательно расправиться с ёкаями, которые досаждали не столько плюсам, как людям. Повелитель — это генсейские врата скверны, прореха в небе за Краем и путевая звезда для несущих хворь, беды, смерть и безумие. Шинигами веками молчаливо пользовались его магией в обмен на людские жертвы, и это было ниже принципов Великого Дома Шиб от первого Ичиго и до последней Ичиго.       — Лейтенант, когда ты научишься обходиться без банкая? — поравнялся он с ней.       — …сказал тот, у кого меч тоже в вечно высвобожденной форме шикая.       Капитан помотал головой: широкое лезвие Рейгецу — его банкай, та форма, в которой тот принял смерть во имя высшей цели, но об этом не знал никто, кроме вымирающего вида древних шинигами вроде Шибы и Кёраку. Капитан занял стойку и приказал девчонке нападать — Архив Общества душ открывался через час. Целых лишних шестьдесят минут если и не сделать из неё демоноборца, то вызвать к командиру больше ненависти наверняка. Для запасного — конечного — плана.