Возвращение

      Сначала было слово. Затем — два, три, пять, пока слова не стали держаться за руки и крепнуть в ударениях. Рты страждущих распахивались, как у рыб, и выдохи превращались в голос. Они кричали, взывали к небесам, молились и проклинали — и эта музыка для ушей порождала голод.       Голод пузырился, взрывался, как мучительные свищи, из гноя набирал плоть, форму и клыки. Чем больше глоток — тем быстрее насыщение, но у жадности не было дна. Жертвы множились. Охотники тоже. Мир захлёбывался кровью и вседозволенностью, покуда безнадёга грешных не пронзила плачем сами небеса.       — По какому праву ты творишь эти бесчинства?       — По праву сильнейшего.       — На любую силу найдётся бо́льшая сила.       — Кто ты? Покажись мне.       — Я не создан из плоти, как и ты, но я — тот, кто создал этот мир, существ в нём и баланс, который ты рушишь. Души приходят и уходят, колесо перерождения крутится. Кто-то живёт лучшие дни, кто-то гниёт, обращаясь в монстров, кто-то…       — Мне не интересно мироописание. Я не вижу здесь никого — только духовную пыль. Эти создания ничтожны и заслуживают лишь исчезновения.       — Что, если ты ошибаешься? Что, если есть души светлее солнечного луча посреди грозового неба? Однажды они ворвутся в этот мир так же — стремительно, разрушая тьму, зло и твоих детей.       И сущности разошлись.              Время утекало. Века рушились. Жажда не слабела, а пища истощалась. Формы с клыками обретали глаза, уши, руки, ноги, хвосты и рога. Они были красивы. Они были ловки. Óни играли с добычей, и муки душ походили на пряный соус к опостылевшему блюду.       Но пришли и другие — дерзкие, тщеславные, вооружённые. Одиночки, дурившие чудищ, но не способные противостоять самой магии. Хрупкие. Смертные. Человечешки. Пахли как лёгкая добыча — но ускользали, как песок сквозь сито.       — Сито. Это хорошая идея, — прозвучал голос с неба.       И царство дрогнуло. Раскололось. Обрело границы. Распалось на миры. Души получили мир побольше. Защитники — поменьше. Это напоминало компромисс, рассчитанный на сотни лет, пока прозрение не ворвалось в общий разум: ловушка сжималась. Катаны вонзались в её стены, как иглы, и чудовище задыхалось.       «Шинигами» — люди, пережившие смерть и поцелованные небом. Слабые перед демонами, но сильные в защите чужих судеб. Баланс застыл. Голод креп. И тогда возникла иная мысль — победить не силой, а словом.       — Хочешь победить его? Хочешь стать сильнее? Хочешь, чтобы сила наполняла твои духовные вены, как тридцать три океана? Хочешь крылья за спиной? Хочешь солнце в ладонях? Хочешь закрыть небо щитом и не чувствовать, как горит земля под чужими ногами? Хочешь управлять временем? Хочешь стирать границы? Хочешь стрелы без лука? Темницу вместо осады? Победу? Славу? Вечность?       Тщеславное сердце рвалось из груди. Желание перестать быть пылью, песчинкой, тенью среди чужих войн. Разум боролся с чувствами. Долг — с мечтой. Свет — с тьмой.       Тьма победила.       — Что же ты хочешь взамен?       — Сущую малость. Одну душу — за одно слово. Цена ничтожна по сравнению с количеством спасённых.       — И я смогу бороться с демонами?       — Иногда — да. Иногда — нет. Но люди твоей крови не устоят перед этой магией. Она остановит войны. Сдержит миры, полные чудовищ. Всё, что нужно — лишь одно «да».       Шинигами был глуп и слеп. Он рвал волосы, метался, считал потери. Дни сменяли ночи. Миру суждено было пережить семьдесят два времени года, прежде чем сердце окончательно почернело.       — По рукам.       — Да будет так.       — Я спасу поколения.       — И, несомненно, изменишь мир.       Шинигами был глуп. И был слеп. И был безусловно смел — достаточно, чтобы протянуть руку абсолютному злу и назвать тьму спасением. Ясные глаза. Яркие волосы. Кожа, поцелованная солнцем. Шиба Ичиру напоминал властителя мира — но знал ничтожно мало. Одно имя.       И с этого имени началась магия.