Точка невозврата

Вздрагиваю от каждого слова этого придурка. Я не особо разбираю их, не стараюсь вникнуть в суть, но некоторым фразам всё же удаётся дотронуться до моего разума. И это больно, черт возьми. Словно что-то начинает сдавливать мозг, пытается наглухо впечатать пробравшиеся дальше, чем нужно, фразы. Всё сказанное за столько лет превратилось в толстый слой грязи, который не прекращает расти до сих пор. — Я с тобой разговариваю, паршивец! — рычит, подобно дикому зверю. Роняет что-то металлическое, из-за чего меня в очередной раз подбрасывает на месте. Я бы мог к этому привыкнуть. Отец не впервые срывается после смерти мамы, а я всегда оказываюсь под рукой. Для него это стало чем-то необходимым. Не могу вспомнить, когда подобное происходило в последний раз, но чувствую, что недавно так же вжимался в диван в гостиной. В последнее время он пьёт чаще обычного… Понимаю, что слишком сильно впился зубами в губы, когда чувствую на языке вкус крови, но почему-то продолжаю издеваться над собой. Мне приходилось замечать, что ощущение боли не даёт полностью потерять связь с миром в моменты, когда этого очень хочется. Странное чувство, которое я до сих пор не могу объяснить. —… Какого, блять, дьявола ты водишься с этим уродом? Мы переехали сюда не для того, чтобы ты нашел себе дружка одного с тобой уровня. Неужели я недостаточно стараюсь? Блять, неужели я зря надеюсь, что ты сможешь обрести в этой жизни достойное место? — я не могу понять смысл его слов. Что я делаю не так? По какой шкале «нормальности» он судит людей? Должно быть, у меня очень низкие баллы. Мерзко настолько, что живот сводит и тянет блевать. Он так хочет нормального сына. — Прекрати. — еле слышно выдавливаю из себя и тут же прикусываю язык. Внутри зарождается ярость. Я слышу, как она рвётся наружу, заставляет мои зубы стучать. Надавливаю пальцем на ноготь левой руки, отрезвляя себя нахлынувшей волной боли от синяка под пластиной. Чёрный лак всегда отлично скрывал «особенности» моих ногтей. В комнате повисла тишина, нарушаемая шумным дыханием Генри и его шагами в мою сторону. Я сын настоящего дьявола. И я не знаю, кого бояться больше: себя или его. Чувствую, как по мере приближения отца моё напряжение растёт, а руки и, кажется, всё тело дрожат. Разве я не должен сейчас предпринять хоть что-то, вместо того, чтобы вжиматься в этот гребаный диван? Мысли обжигающим потоком несутся мимо, не успеваю понять их, в то время, как на меня надвигается конченный псих, имеющий статус моего отца. И не надоело ему каждый раз повторяться?.. Спустя мгновение осознаю, что улыбаюсь. Не заметил бы, если бы не жгучая боль в губах. Он крепко стискивает моё плечо, дёргает в сторону, разворачивая лицом к себе. Руку прознает неприятное ощущение, заставляющее нервно сжать челюсть. В нос ударил сильный запах алкоголя. Успел нажраться, пока сидел в кабинете, прикидываясь занятым работой?.. Нависает надо мной, напряжённо всматривается в глаза и останавливается на правой части протеза. Той, что имеет бледно-розовый цвет — любимый цвет мамы. Без того искрящийся взгляд вспыхивает, ладонь сильнее сжимает моё плечо, а я тщетно пытаюсь освободиться от его хватки. Без слов понимаю, что он винит меня в её смерти. Вина на мне… Знаю, и не собираюсь защищаться. Но от этого ненависть к отцу не иссякает. Вряд ли жертва, оказавшаяся в лапах хищника, прониклась бы пониманием и стала бы оправдывать того, кто желает ей смерти. Отец, вероятно, не желает мне смерти, но делает всё для того, чтобы я думал иначе. Исключением является его трезвость. Тогда кажется, будто он перестал жить прошлым. Дышать становится в разы труднее, когда замечаю, что свободная рука Генри тянется к протезу, а на его лице мелькает отвращение. Такое явное, что хочется провалиться сквозь этот чёртов диван или выцарапать себе глаза. — Посмотри на себя, Сал. — сквозь зубы, с какой-то напускной жалостью, уничтожающей меня изнутри. — Посмотри, в кого ты превратился. Его пальцы нашли застежку. Нет!.. От этой мысли всё внутри сжимается, кричит, словно ожидает конца. Смерть и погибель. Неохотно заглядываю в его глаза и страх сковывает тело. Чудится ад, пепелище, смертельный холод, пустота. На дне его глаз скалится кровожадный зверь, желающий уничтожить меня медленно, тщательно, чтобы в итоге не осталось и следа. Резкий рывок. Пытаюсь освободиться, когда понимаю, что нижняя застежка отстегнута. Поток воздуха стремительно охлаждает лицо под протезом и мне становится смешно от этого замечания. Давно ли я считаю лицом изуродованный кусок мяса?.. — Сиди спокойно, Сал. Я так давно не видел тебя… — пренебрежение в голосе заставляет меня злобно фыркнуть. Он не видел, потому что не хотел. Так что изменилось сейчас? Решил развлечь себя? Так пускай идёт к черту! Продолжает грубо удерживать меня, несмотря на все препирания, и вдавливать в спинку дивана. Чувствую подкрадывающуюся панику и выступающие слёзы. Почему ощущение, будто в данный момент я сражаюсь за свою жизнь? Он не должен видеть. Бью коленом в чужую грудь, немного отстраняя тяжелое тело от себя, выигрываю немного времени. Пользуясь моментом, вырываюсь из стальной хватки. Не представляю, куда идти теперь. Если пойду к Ларри, то добавлю ему и Лизе проблем, так как отец будет искать меня там в первую очередь. Но есть шанс, что он найдёт развлечение поинтереснее. Вот уж не думал, что когда-либо мысль о побеге из дома будет настолько реальной. Хочу, чтобы всё закончилось. Немедленно бегу по направлению к входной двери, но останавливаюсь в метре от неё. Потому что слышу сдавленный смех. Его, блять, смех. — И куда ты собираешься уходить? К своему дружку? — съеживаюсь от смысла, который он заложил в последние слова. Так ухмыляется, словно хочет получить по лицу. Словно не он сейчас еле стоит на ногах. — Двум уродам выбор не предоставлен, да? До боли в ладонях сжимаю кулаки и выхожу прочь. С огромной бурей эмоций, с которой, кажется, не справлюсь. Он не хотел видеть моего лица с тех пор. Даже когда я больше всего нуждался в его помощи, в принятии, он отворачивался. Словно я утратил для него былую ценность. Словно стал скверной в его жизни. И это пиздец как смешно. Сейчас я могу смеяться. Стоять в лифте, думать над тем, какую кнопку мне выбрать, словно выбор и правда есть, и глотать слёзы. Если раньше точно понимал, куда нужно идти, то сейчас не могу нажать на нулевой этаж. Не представляю, как будет выглядеть мой визит поздним вечером. Как обычно, скорее всего, но сейчас это кажется чем-то нереальным. Слова Генри бились о черепную коробку, вызывая головную боль. Он прав насчёт того, что я цепляюсь за Ларри, как за последнюю надежду. И совсем не замечаю, что надоедаю ему. Заслуживаю только жалость, что так ненавижу. Наказан, ведь считаюсь не только нравственным уродом. Моя оболочка отражает мою разлагающуюся душу. Он во всем, мать его, прав. Я действительно виноват в её смерти… По крайней мере можно поверить во что угодно, если на протяжении долгого времени убеждать самого себя. А кто меня переубедит? Ларри? Он ничего не видел. Ему остается лишь верить моим словам, как и Эш с Тоддом. Я не верю сам себе. Так какой смысл в том, что другие верят мне? Сползаю по металлической стене и нелепо сжимаюсь в углу. Лёгкие наполнились свинцом, а дышать стало слишком сложно. Воздух кажется тяжёлым и обжигающим, словно я нахожусь внутри расскаленной печи. Чувствую, как волна паники накрывает меня, вырывая из глотки протяжный стон. Я — пёс, которого ежедневно кормят лезвиями с родных рук. Все попытки обрести новый дом проваливаются, и мне не остается ничего, кроме того, как пытаться дать жизнь руинам при помощи акварели. Обманывать себя яркими красками, иллюзиями, а потом погибнуть под их обломками. Слезы беспрестанно скользят по лицу. Ладони оттягивают растрепанные хвостики вниз, перед глазами начинает темнеть, а я всё продолжаю сжимать волосы. На секунду кажется, что сейчас вырву клочок, но боли всё нет. Не чувствую ничего, кроме пылающих внутренностей и, ставшего невероятно тяжёлым, протеза. Как же я его ненавижу. Этот блядский протез. Себя и свою жизнь. Прошлое, настоящее и будущее. Я не перестану молить о тишине. Двери лифта закрываются и кабина спускается вниз не по моей воле. Заставляю себя немного собраться с мыслями и разлепить глаза. Черт, я не в лучшем состоянии для того, чтобы показываться соседям. Понятия не имею, кто в одиннадцатом часу вечера решает выйти из квартиры. Не потому, что это странно, а потому, что это может быть кто угодно. Наблюдаю за сменяющимися числами, стремительно убывающими до единицы, но лифт всё ещё не останавливается. Только сейчас понимаю, что мог не ждать, а просто выбрать любую кнопку и избежать нежеланной встречи. Я мог, но лифт замер на этаже, где жила только одна семья — Джонсоны. Не уверен: паниковать мне или радоваться? На их этаже находится прачечная, доступная всем остальным соседям. Так что первое вероятнее всего. Двери медленно позволяют рассмотреть человека, что стоит по другую сторону. Сердце яростно бьется о ребра так, как, кажется, не билось никогда, а от холодного металла под спиной по телу расползаются мурашки. Сегодняшний день хочется считать сном или галлюцинацией. Может, предсмертным видением, но никак не реальностью. Неплохо бы лифту прямо сейчас сорваться вниз и лететь до самого ада. Не хочу видеть никого, и тем более, чтобы кто-то видел меня. Даже Ларри. Тем более Ларри.