Несущий свет

      Он жил у этой странной, явно нездоровой на голову девки почти месяц. Она не дала ему имени, не надела ошейника, — не сделала ничего такого, что могло бы принести в его жизнь очередной, совершенно ему не нужный геморр. Но, чёрт бы подрал Сонного Дьявола, если она сама — и в особенности его желания в её отношении — не были геморром сами по себе! Он хотел эту чёртову девку, да так, что порой желание застилало ему глаза. И это он-то, многолетний вампир!       Сумасшедшая баба ему попалась в хозяйки, но такой он, наверное, заслужил даже больше, чем кто-либо из его братьев. И сестры… Каждое утро, просыпаясь, хозяйка его кошачьей формы выгибалась, словно сама была кошкой, и одеяло сползало с приятного размера груди до пояса, прикрывая самый минимум. Соски мгновенно твердел от утренней прохлады, а она, сонная, мало что соображающая, вставала, — и одеяло опадало морской пеной у её ног. Покачивая бёдрами и упругой, чёрт бы его побрал, задницей, она шла на кухню, где ставила чайник, и заваривала кофе, — три ложки кофе на восемь ложек сахара, пол-литровая кружка, половина кружки — сливки. Он выучил это так же, как и каждый шрам на её теле.       Тонкая полоса от межключичной ямочки до середины живота, шрам не операционный, но так и просящийся на язык… Длинная полоска от левой ключицы, вдоль соска, до первого выступающего ребра. Три вертикальных рваных полоски от нижнего ребра к тазовой косточке, выступающий так соблазнительно, что хотелось непременно пощекотать её языком… и не в кошачьей форме, это уж точно! Выжженный кленовый лист в большом, сантиметров десять-пятнадцать в диаметре, круге, — прямо под пупком, немного заходящий на лобок, всегда гладко выбритый и… Эш запрещал себе думать об остальном. По ночам он порой слышал то, что сводило его с ума — её стоны и влажные, немного хлюпающие звуки, которые доносились из-за закрытой двери комнаты, в которую он так и не смог попасть. И тем не менее, он — порой для того, чтобы отогнать нешуточное возбуждение, — вспоминал её шрамы. Аккуратная дырочка, круглая и нелепая, — на пару сантиметров левее сердца. Какие-то счётные отметки на правом боку, в количестве двадцати двух вертикальных — и четырёх горизонтальных полос. Сонный Дьявол даже не хотел знать, кто оставил их… или хотел, но уже для того, чтобы впервые после убийства отца с большим удовольствием выпить крови.       Четыре шрама на внутренней стороне бёдер. Один — слишком тонкий и аккуратный, вдоль артерии. Два круговых — по одному на каждую ногу, уродующие бледную кожу, которая на ощупь была, как бархат. Словно шрам от большого сапожного шила или трёхгранного ножа там, где бедренный сустав имел просвет, в теории. Ниже по ногам тянулись и другие шрамы, и каждый из них он знал наизусть. Он мог сказать, что у неё на спине живого места почти нет, — только строго между лопаток, середина позвоночника и поясница. Где так сексуально появлялись ямочки, стоило ей только выгнуться хоть немного. Рваные и длинные, короткие и острые, от ожогов, от ножа, от чего-то столь же страшного, как и её жизнь… Или хуже, потому что сейчас он был не дал её в обиду, и даже порой жалел, что она не стала его Евой.       Жуткий шрам на лице. След от ошейника, — она как-то обмолвилась во сне, а чуткий слух вампира уловил слова, — и не был этому рад. Длинный рваный след то ли от странгуляционной борозды, то ли от неудачной попытки перерезать горло. Клеймо с кленовым листом, выжженное, словно она была скотиной, а не человеком, на шее сзади, там, где при всём желании не достанешь и не увидишь. Грубо вырезанное «щлёндра» на правой части её аппетитной попки. Отметки на руках, — зажившие уже очень давно и те, которым нет и трёх лети. Всё это не пугало его, пугало другое, — его отношение к ней.       Он не видел жалкую человечку, которая плыла по течению, — он видел личность, которая забыла внести в свой личный словарный запас и толковый словарь такие слова, как «сдаться», «опустить руки», «закрыть глаза на что-то». Он не понимал этого, но ему определенно нравился такой подход. Он не видел в ней шрамов — только сексуальное тело, которое вроде и рядом, но в то же время так далеко. Он не мог и думать о том, чтобы просто трахнуть её, напиться крови, а потом дать сдохнуть и свалить в закат, как это порой бывало с некоторыми его Евами. Он хотел её постоянно при себе, всегда и везде. Так, чтобы она смотрела только на него, и ни на кого больше, чтобы только у него было право прикасаться к ней, держать её за руку, обнимать, трахать, в конце концов! Своими ночными забавами она только разжигала его неуёмные, спавшие почти два столетия, инстинкты, — и он понимал, что сдерживается из эгоизма. Он хотел её всю, без остатка, как тело, как личность, как Еву, как… Он хотел просто стать её жизнью, а не её маленькой пушистой кошачьей частью.       Он знал её запах. Вересковый мёд и полынь, с ноткой сандала (гель для душа) и кокосового масла (шампунь). Он выучил, что сильнее всего запах — в уголке между шеей и ключицей, и еще между её аккуратных молодых грудей, в которые он запрещал себе даже представлять, что впивается поцелуем, почти укусом, а она… Сонный Дьявол понимал, что сходит с ума. И не сразу заметил изменения.       Она ходила по дому голой, сверкая пергаментно-тонкой кожей и выступающими на тощем торсе рёбрами, которые он при желании мог пересчитать просто глядя на её спину. Она сидела до рассвета в комнате, не пуская его туда, и даже принимая человеческий облик — он не смог туда попасть, что для него, сервампа, было более, чем удивительно. Она готовила еды ровно столько, сколько съедали они оба, и во время готовки тихо мурлыкала себе под.нос какую-то песню, мотив которой был ему очень сильно знаком. Она улыбалась, с кем-то разговаривала, кого-то уговаривала. Но никогда не доходила улыбка до глаз, кроме как во сне, наверное. Всё было внешне хорошо, а потом… разбитый телефон сиротливо оставался лежать у стены, укоризненно сверкая осколками экрана и защитного стекла.       Она скатывалась в депрессию, — понял сервамп. С того самого дня, как он появился в её жизни, она начала скатываться в депрессию. Сначала это было не заметно, но сейчас… теперь он понимал, что черный кот и правда символ несчастий. Она почти не ела, готовила только ему, а сама хорошо, если раз в день ела рамен. Шторы на всех окнах были задёрнуты, она больше не пела. Пялилась в никуда, смотря в одну точку перед собой невидящим взглядом, звала кого-то во сне, плакала, сама того не замечая. Было такое ощущение, что у неё отобрали смысл жизни… Трижды приходили её друзья из школы, но, не получив ни малейшего отклика на свои попутки выманить её, — уходили, пожимая плечами.       Она пыталась делать вид, что всё хорошо, механическая кукла, запрограммированная на развлечения котёнка. Она играла с ним, вычёсывала его, заботилась, но делала это механически. Гладила его, ласково бормотала что-то настолько тихо и неразборчиво, что даже его вампирский слух не мог разобрать того, что она говорит ему. Однажды она сняла с тощей руки обёрнутый вдвое браслет, и надела ему на шею.  — Знаешь, это от матери досталось. Всё, что есть. Забери его, унеси отсюда, я прошу тебя, потому что я так больше не могу…       Подхватив его на руки, с некоторым трудом, она встала и пошла в комнату. Шла она медленно, истощённый организм отказывался нормально работать. К её родному, такому возбуждающему запаху примешались оттенки отчаяния и боли, которые сводили его с ума. Даже безумное желание, появлявшееся всякий раз, как она прижимала его к груди, утыкая мордочкой в упругие полушария груди, отстало и ушло на второй план, затерявшись на задворках сознания. Она шла в комнату, шатаясь, придерживаясь стены, и тихо всхлипывала между словами. По дороге, сбиваясь на жаркий шёпот и сухой кашель, она говорила ему о том, что же с ней такое.  — Когда ты только пришёл, я думала, это не надолго. Что он вернётся, что снова мне приснится. Что снова протянет руку, поговорит со мной, и что тот язвительный плюшевый кот будет с ним. Знаешь, я назову тебя так же, как привыкла называть его, ты всё что у меня осталось. Будешь Эш, Эш Лихтгеббен… Он всегда, всегда смеялся, когда я так его называла.       Когда они вошли в комнату девушки, по стеночке, медленно, словно улитки, древний вампир обомлел. По всем поверхностям были расклеены плакаты собственноручного изготовления, картины маслом и акварелью, графические портреты и карандашные рисунки. А со всех них смотрел он сам, в человеческом облике. Синяя куртка, пепельные волосы, уставший взгляд голубых глаз, тощая фигура, — только ни на одной из картин не было ошейника. Хотя даже клыки, будь они не ладны, были прорисованы до мельчайших деталей! Девушка положила его на кровать и сама сползла рядом, сворачиваясь калачиком. Говорить она не переставала.  — Знаешь, котей, вот он — он был со мной всегда. Мой несущий свет, опадающий прахом…не знаю, кто он, но точно не человек. Человек бы мне не снился всю жизнь. Когда я умирала в двадцатиградусный мороз на улице, в луже собственной крови, он привиделся мне в бреду. А очнулась я в больнице при монастыре. Когда меня изнасиловал пастор, он обнимал меня крепко во сне и просил подождать еще немного — пастор погиб при взрыве бытового газа, уж не знаю, случайность это или нет. Он шутил для меня, поддерживал меня, даже когда сраные менты пустили меня по кругу, за каждый выдержанный член ставя отметки на моём теле. Он обнимал, поддерживал, он — всё, что у меня есть. Не отец, не мать, не любовник — хотя пару раз во сне я переспала с ним, — но… Знаешь, Эш…       Она даже не заметила, как он обратился в человека. Она не заметила браслета, появившегося на худом, изящном до боли в глазах, запястье. Она смотрела в никуда, протягивая ослабевшую руку к картине, на которой он, полуобнажённый, лежал на песчаном берегу пляжа. Откуда она так хорошо знала его, его тело во всяком случае?       Каждый шрам, который был у него, был прорисован до мельчайших подробностей. И дырка от пули под левой ключицей, и след от толедского кинжала, опасного трёхгранника, не убивший его только чудом — потому что острие соскользнуло по кости, — тоже был прорисован. На его теле было намного меньше шрамов, чем у неё, но всё же она знала каждый из них. И даже родинку, больше похожую на пламя свечи, под правой лопаткой, — она тоже изобразила. Почти тысячелетний вампир, который и сам забыл, насколько он стар, в ужасе и немом восхищении смотрел на картины, даже не обращая внимания на ошейник, обвивший его шею, и цепь, протянувшуюся от него — к ней. Он даже не понимал, что происходит. Его новая, пусть и временная хозяйка, сейчас сидела и плакала, пустеющим взглядом упираясь в картины, где везде — везде — был он. Даже на полу, разбросанные в беспорядке, — лежали карандашные рисунки, с которых смотрел он сам. Улыбающийся, грустный, презрительно кривящий губы, закатывающий глаза, сидящий, стоящий, идущий, лежащий где-то непонятно где, в глаза бросался он. И, сам не понимая, что он творит, Эш совершил самую большую, самую приятную глупость в своей жизни.       Спустившись с кровати на пол, он заслонил её обзор.  — Тори, — позвал он, и она даже не откликнулась, будто не видя его. Он тяжело вздохнул, и подхватил её легкое, совсем исхудавшее тело, на руки. Мягко опустил на кровать, поверх одеяла, и провёл пальцами по щеке, мокрой от слёз. Девушка вздрогнула, будто очнувшись от сна.  — Ты пришёл ко мне, Эш? Ты вернулся? — и столько надежды было в этом голосе, столько не пролитых еще слёз и безумного отчаяния, горчащего и в то же время сладкого, было в этих словах, что он не сдержал улыбки.  — Я всегда был рядом, — он наклонился к ней. Подумать только, Сонный Дьявол сам, добровольно, подписывал себе рабский приговор и надевал ошейник на себя вполне добровольно! Это с ним было впервые. — И теперь никогда не брошу тебя, моя печальная птичка, — шёпот утонул у её горла, там, где отчаянно билась синеватая жилка. Не желая причинять ей боль, он мягко провёл губами по будущему месту укуса, вызывая дрожь по всему её телу. Её хрупкие пальцы вцепились в его плечи, сминая куртку и отдаваясь болью во всём теле. Он готов был и не на такое, потому что впервые с момента смерти отца… ему было интересно, что же такое она — эта его Ева, и он сам так решил! — и откуда она так хорошо знает его, его тело, его шрамы и родинки…       Клыки аккуратно пробили кожу, и мягкая, густая бордовая кровь полилась в горло вампира. Сияние накладываемых уз ослепило его, но он понял, что не сможет оторваться по собственной воле… Её кровь была не просто опьяняющей, она была наркотиком, который привязывал к себе с первого же глотка. По телу прокатилась волна изменений — её кровь была наполнена силой, настолько большой, что у него снесло крышу от одного только глотка. Один глоток, — и почти четыреста лет без крови канули в небытие! Он почувствовал себя живым, особенно, когда до ушей, в которых в унисон стучали его собственное сердце и её бешено опьяняющая кровь, — донёсся тихий, полный страсти, надежды и отчаяния, стон.  — Э-э-эш…. — и гибкое тело, истощенное за последний месяц, выгнулось, прижимаясь к нему ещё теснее. Ему казалось, что он сейчас потеряет сознание, то ли от опьянения, то ли от восторга, то ли от сладостной боли, которая зарождалась где-то у сердца и постепенно, волна за волной, захватывала его тело.       Его новая Ева потеряла сознание раньше него самого. Он только и успел, что, превозмогая боль, откатиться в сторону, когда и его сознание поглотила Тьма, маня, зазывая в свои объятия и обещая, что он — вспомнит…