Полукровка

      Ирландия, 1919 год       — Скажи что-нибудь, дитя, — попросил сиделку умирающий Поль Абернати. — Я давно не слышал человеческого голоса. Доктор и нотариус не в счёт. Уханье филина благозвучнее. Подойди поближе. Меня забавляет твой акцент. Ты родом из Ольстера, верно? Шотландских кровей небось.       Белёсая северянка утвердительно кивнула и шагнула к постели больного, дав ему возможность лишний раз насладиться образом, успевшим ему полюбиться за неделю. Поль был очень доволен выбором сиделки, присланной ему из агентства «Донован и Шоу». Именно такую компаньонку он хотел видеть в последние дни жизни. Ей было на вид не больше семнадцати лет. Мелкокостная, но слегка склонная к полноте. Узкая клетчатая юбка обтягивала округлые бёдра и уютную подушечку внизу живота. Поль знал, какая участь ждёт таких нежных пышек. После первых родов они обманчиво хорошеют и даже стройнеют, а вот после вторых превращаются в рыхлых тёток. Слишком много служанок проделали этот предсказуемый женский путь у него на глазах.       Из-за физического состояния и поведению девушки Поль прикинул, что она вышла из промежуточного слоя между рабочим и средним классом. Уже не пролетариат, но ещё не буржуазия. Должно быть, дочь зажиточных ремесленников или мелких предпринимателей, воспитанная в сытой строгости. Сдержанные движения, но смелый взгляд. Узкие плечи, но крупные руки. Несомненно, эти руки знали труд, но он не был слишком грязным или тяжёлым. Поль не заметил следов малокровия, рахита или каких-нибудь других хронических недугов, которыми повально страдали дети и подростки дублинских трущоб. Лоснящиеся волосы, заплетённые в косу, белые зубы и крепкие чистые ногти говорили, что в рацион это девушки помимо картошки входили и говядина, и рыба, и сыр. Такие лакомства у многих не появляются на столе даже по праздникам. Никаких мелких ранок вокруг рта, никаких серых кругов под глазами. Свежая белая блузка, пошитая по фигуре. Добротные, кожаные башмачки на невысоком каблуке. На гладкой шейке сверкала тоненькая цепочка, а кожа источала запах дорогого цветочного мыла. Возможно, у неё был ухажёр, какой-нибудь кабинетный клерк, будущий бухгалтер. Родители скорее всего не позволили бы ей встречаться с подмастерьем или официантом. Полю нравилось додумывать биографию сиделки, лишь бы не думать о собственной жизни.       — Что же ты молчишь? — спросил он.       Девушка молчала, потому что ей так велел Мистер Донован, владелец агентства, выславший её на работу. Это было её третьим по счёту заданием. За последний месяц она проводила на тот свет двух клиентов. Один из них был старик под девяносто, бормотавший про крымскую войну, а второй — пятилетний мальчик, поражённых полиомиелитом. Мистер Донован строго-настрого приказал девушке не задавать вопросов, не фамильярничать с челядью, не вздыхать, не хлюпать носом и ни в коем случае не рассказывать про себя. Про Поля Абернати она знала лишь, что ему исполнилось шестьдесят лет, что в молодости он работал адвокатом, а теперь умирал от рака печени. Судя по красным пятнам, выступившим на его жилистых руках, жить ему оставалось совсем недолго. Однако у него ещё случались эпизоды бодрости, когда у него появлялись какие-то желания.       — Хорошо, — сказал он, — если не хочешь говорить, тогда спой что-нибудь.       Девушка не могла отказать. В конце концов, просьба старика не была такой уж причудливой. Ей и так платили в два раза больше, чем принято за подобную работу. В её обязанности входило открывать и закрывать шторы в комнате больного, поливать цветы на подоконнике и приносить поднос с едой три раза в день. Готовила кухарка, а убирала служанка. Постель меняла приходящая медсестра. Молоденькая северянка иногда недоумевала зачем её вообще позвали. У неё было много свободного времени, которое она проводила в запущенном саду, сидя на скрипучих качелях, когда позволяла погода. Мистер Донован запретил ей бродить по дому. Не так давно одну девушку из его агентства обвинили в воровстве. Старуха, которую она обслуживала, не досчиталась пары серёжек с аметистами и подняла скандал. Обвинённая рыдала, божилась и выворачивала карманы, но у Донована не было времени подтверждать её невиновность, и он выгнал её из агентства, предварительно вернув старухе деньги, заплаченные за услуги. Разве можно было его осуждать? Богатых клиентов было намного меньше желающих обслуживать их. Доновану тоже нужно было кормить свою семью. По крайней мере, это дело удалось утрясти без вовлечения полиции. И на том спасибо.       Северяночке не хотелось повторить судьбу злополучной коллеги, и потому она беспрекословно следовала указаниям Донована. По приезде в дом Поля Абернати ей выделили какую-то каморку без окна и с полками на стенах. В углу стояла койка, на которой девушке разрешалось дремать в свободное от работы время, а свободного времени было предостаточно. Абернати редко звал её к себе.       — Что вам спеть, сэр? — спросила она пациента.       — Что-нибудь шаловливое и кощунственное. Никаких любовных романсов и никаких религиозных гимнов.       Девушка поняла, что он имел в виду. Она встала у подножья кровати и завела шотландскую частушку периода якобитских восстаний, высмеивающую короля Георга I.

Из Франции вы прибыли? К Лондону спускаетесь? Видали Джорди Щенка и его красавицу? Джорди, он — мужик, сомненья в том мало; Он делал все, что мог: да обошлись бы без того. Прибыл рубаха-парень, порхающий будто милордик; Дюже переутомился на станке у Джорди.

      Пела она довольно фальшиво. Её музыкальные ошибки ещё больше резали слух оттого, что сама мелодия была проста и всем известна. К счастью, Абернати был не слишком взыскательным слушателем. Он упивался писклявым голоском и ольстерским акцентом.       У певицы хватила дыхания на три куплета. В середине четвёртого она сбилась и закашляла.       — Довольно, дитя, — сказал Абернати. — Выпей воды. У меня на тумбочке стакан. Не бойся, я не прикасался к нему губами. Напомни как тебя зовут? Оливия?       — Олимпия, сэр. Олимпия МакЛарен.       Маслянистые глаза умирающего сверкнули.       — Божественно! Твои родители молодцы, не страдали от излишней скромности. Высоко метят. А то Бригитты и Маргариты смешались у меня в голове. Если назовёшь девочку Бригиттой, её жизнь пройдёт за мытьём чужой посуды. А у Олимпии есть шанс попасть в компанию небожителей. Будь добра, душечка, напиши своё полное имя на бумажке, чтобы я не забыл.       — Будет выполнено, сэр.       — Тебе, наверное, интересно зачем мне понадобилось твоё имя. А вдруг мне вздумается вписать его в своё завещание? Ещё не поздно. Нотариус живёт через дорогу. Вот будет сюрприз для моего племянника, если тот соизволит спуститься ко мне. Он всё ещё дрыхнет?       — Не знаю, проснулся ли Мистер Невин, — ответила Олимпия. — Он прибыл вчера поздно вечером из Лондона. Говорят, море было бурное, и всех пассажиров укачало. Ему носили завтрак, я видела. Хотите, я позову его?       — Ещё чего не хватало. Он откликнулся лишь на третью телеграмму. Видно, ему не так уж нужны деньги. Дадим ему времени до полудня. А если не явится, пошлём за нотариусом. Теперь я знаю твоё имя, и мне не составит труда переписать завещание.       Девушка истолковала намёк на наследство как нелепую шутку и даже не изменилась в лице. Мистер Донован предупредил её, что у больных нередко случаются эпизоды бреда. Кто-то мнит себя королём. Кто-то ищет под матрасом черновик вымышленной симфонии, якобы написанной в тайне от родственников. Кто-то зовёт замуж или предлагает половину наследства. Подобного рода обещания нельзя принимать всерьёз. Вернувшись к своему привычному молчанию, она принялась взбивать ему подушку и поправлять одеяло.