Полукровка

      Тень пробежала по лицу больного. Поль знал, что радоваться рано. Увы, это был ещё не конец. Обычно перед смертью люди видят свет, а у него потемнело в глазах. Сонное ворчание грома вдалеке оповестило о приближающейся грозе.       Сиделка поспешно шагнула к окну, чтобы закрыть форточку. Поль видел краем глаза, как она оперлась руками на подоконник, как её упитанное молодое тело напряглось. Девушка чуть заметно покачала головой, точно посылая кому-то знак. Кто-то ждал её в глубине сада.       — Сейчас вернусь, — пробормотала она смущённо. — Я … забыла пальто на скамейке. Не хочу, чтобы промокло. Мама будет ругать.       — Не спеши, — отвечал Поль. — Я, пожалуй, вздремну. Заодно унеси поднос с едой. Я не голоден.       Олимпия выбежала из комнаты, втянув голову в плечи, будто её дёргал за юбку какой-то постыдный секрет. На подносе дребезжала посуда с остывшим обедом.       Болезнь не подорвала слух Поля. Напротив, ему казалось, что все его чувства обострились, позволяя впитывать картины и звуки мира, который ему вот-вот предстояло покинуть. Он всё отлично слышал: топот ножек в мягких башмачках, скрип боковой двери, прерывистое дыхание. Ему казалось, что он даже видел сцену, происходившую в саду. Олимпия кого-то отчитывала громким шёпотом.       — Что ты здесь делаешь? Я же просила тебя не приходить сюда. Донован рассердится и больше не пошлёт меня никуда. Ты этого хочешь? А мне нужна эта работа кровь из носу. Кто-то же должен зарабатывать деньги. Твоих дурацких стихов не хватит на буханку хлеба и бутылку молока.       В ответ последовало обиженное мычание, ещё больше взбесившее девушку.       — Пустомеля! Господи, как мне всё это надоело! Твои нелепые частушки, твои детские мечты об Америке! На какие шиши ты собрался туда бежать? Кому ты там нужен? Тебя здесь никуда не берут. Из-за тебя мы останемся без гроша. Возвращайся в город. Видеть тебя не хочу.       Поль вяло усмехнулся. Значит, интуиция не подвела его. У девчонки был ухажёр. Поэт — ещё хуже, чем официант. Пропащее дело. И всё же, ей не стоило смеяться над творческими начинаниями своего воздыхателя. Это жестоко и недальновидно. Ведь Бернард Шоу тоже с чего-то начинал. Ему тоже было когда-то семнадцать лет. Поль испытывал искушение высказать свои мысли сиделке. На смертном одре он мог позволить себе немного отеческой фамильярности.       «Рано, рано, девочка моя, говорить про хлеб с молоком. Ты ещё успеешь превратиться в домовитую, брюзжащую тётку, которая ничего не читает кроме этикеток на банках с провизией. Не отказывайся от стихов, дитя. Тот возраст, когда тебе ещё что-то посвящают, быстро проходит».       Он не сомневался, что Олимпия на самом деле любила мальчишку, пришедшего в самое неподходящее время, и ей нравились его стихи. Будь она к нему равнодушна, она бы его так горячо не отчитывала. Видно, у них и правда с деньгами туго. Что же? Самое время порадовать молодую пару сюрпризом. А если действительно позвать нотариуса и отписать девчонке часть наследства? Совершено серьезно. Пусть поплывут в Америку первым классом — если им ещё туда будет хотеться. Поль попытался представить выражение на круглом розовом лице Олимпии. Ради этого стоило прожить ещё несколько дней.       Погрузившись в несвойственные для него благотворительные фантазии, Поль отождествлял себя с Эбенезером Скруджем. За закрытыми веками проносились сцены из повести Диккенса. Поль всегда презирал эту приторную историю о перевоспитании алчного старика, якобы прозревшего после вереницы ночных кошмаров, а теперь она играла новыми красками. Несомненно, в этом что-то есть, в этом метании мелких монет в толпу. Жаль, что он раньше не открыл для себя это развлечение.       — Я весел как школьник, — бормотал он.

***

      Шумный зевок над головой вырвал Поля из мира фантазий. Больной дёрнулся под одеялом, нехотя открыл глаза и увидел перед собой двадцатипятилетнего старика. Как ещё можно было назвать гостя, стоявшего в изножье кровати? Сутулые плечи, засаленные волосы с преждевременной проседью, приоткрытый рот, рассеянный взгляд и этот запах потасканного, измождённого тела.       — Джимми, — выдохнул Поль, — мальчик мой. Я уже не надеялся. Наконец-то.       Гость ответил на приветствие ещё одним зевком. Удивительно, как у такого худощавого человека могла быть такая грузная походка. Джеймс Невин сделал несколько тяжёлых беззвучных шагов и плюхнулся на край постели умирающего дяди.       — У вас тут холодно.       — Сиделка пыталось проветрить комнату. На улице свежо. Гроза… Если хочешь, у меня в шкафу кардиган и плед. Всё твоё. Прости, Джимми, что пропустил твой день рождения. — Извинение прозвучало как упрёк. — Я не знал, куда послать тебе подарок. Тебя трудно поймать.       Гость почесал голову, ещё больше её взлохматив.       — Я сам не помню, где был в тот день.       — Надеюсь, повеселился на славу.       — Проснулся не за решёткой, и на том спасибо.       Поль вспомнил, как непросто было поддерживать беседу с племянником.       — У тебя новый шрам над бровью, — сказал он, указывая жилистым пальцем на бровь Джеймса.       — Хорошо забытый старый.       — Тебе идёт. Как ты его получил?       — Не помню.       Поль знал, что его племянник не избегал ответа из вредности. Юноша на самом деле не помнил как отпраздновал свой последний день рождения и откуда взялся шрам. Причиной его рассеянности и забывчивости был недуг, которому немецкий врач Эмиль Крепелин дал неблагозвучное название: маниакально-депрессивный психоз. У Джеймса не было официального диагноза, но Поль прочитал достаточно статей по психиатрии, чтобы догадаться, что происходило с его племянником.       Мальчик был не виноват в том, что его мать-англичанка спуталась с ирландцем. У кельтов совершенно другая структура черепа, и, соответственно, мозг развивается иначе. Сколько научных трудов было написано на эту тему в славную викторианскую эпоху! Что говорил об этом Чарльз Кингсли, выдающийся богослов и социолог прошлого столетия? Этот просветлённый муж, друг Дарвина, называл ирландцев полуобезьянами, варварами, которых с горем пополам удерживала в узде английская власть. Кельтская раса не намного лучше африканской. Это просто белокожие негры, не поддающиеся обучению и дисциплине, как другие европейцы. Именно с таким дикарём и сошлась Элизабет Абернати. Что она пыталась этим доказать? К чему был этот бунт? Родители и так её не ограничивали, а пресытившееся общество, по правде говоря, трудно шокировать. Если ей так хотелось привлечь внимание к своей вполне посредственной персоне, что ей мешало снять корсет, подстричь волосы и выйти на парад суфражисток? Так бунтуют здравомыслящие англичанки, без ущерба для собственного потомства. Чёрт с ней, с репутацией. Но ведь плохую наследственность не вырубишь топором. Эймар Невин был не просто ирландцем, а вдобавок ко всему и музыкантом. Он играл на скрипке витиеватые мелодии своего разнузданного народа. Единственным благородным поступком Эймара была его ранняя смерть. Он покинул семью Абернати так же неожиданно, как и попал в неё, не успев до конца испортить сына.       Поль размышлял о браке сестры со скорбью, абсолютно без злобы. Разве можно винить мальчика за материнский каприз? Что толку, что его детство протекло в Лондоне в окружении самых достойных и воспитанных людей? Дети, рождённые в таких неравных союзах, страдают телесными недугами и слабоумием. К счастью, у Джеймса интеллект был сохранён. Гением его назвать было нельзя, но он неплохо схватывал понятия и связывал их. Чего ему не хватало, так это усидчивости и контроля над импульсами. Все задачи отнимали у него больше времени, чем у чистокровного англичанина, потому что его мысли вечно куда-то убегали, а потом сваливались в кучу. Бедный Джимми легко отвлекался, терял нить разговора, выходил из себя. Ещё будучи школьником, он вступал в споры с учителями во время уроков, впадал в безудержных смех. На перемене ему ничего не стоило броситься на одноклассника без всякого предупреждения, но при этом он не мог объяснить, что спровоцировало атаку. Слишком мало внимания он обращал на сверстников, чтобы обижаться на них. За подобными выплесками, как правило, следовали периоды глубокого уныния, когда его невозможно было растормошить. Несомненно, ему было невыносимо стыдно за своё поведение, и он просто не мог найти слов для оправдания и потому предпочитал лежать лицом в подушку. В конце концов, его пришлось перевести на домашнее обучение. Гувернёры и репетиторы менялись один за другим. Мало, кто мог удержаться в доме Абернати больше двух месяцев.       Приходской пастор добросовестно читал над мальчиком молитвы и уверял его родных, что его душевный недуг отступит с возрастом. Увы, по мере того, как Джеймс взрослел, его недуг обострялся. К порокам, которым он предавался в периоды обострения, добавились азартные игры и беспорядочные связи с женщинами, не слишком обременёнными моралью. Разве можно его было осуждать за то, что он до сих пор не закончил своё юридическое образование? Он проводил больше времени в обществе лондонских констеблей, чем университетских профессоров.       Разумеется, как у всех бедолаг, страдающих депрессивно-маниакальным психозом, у Джеймся случались моменты просветления, когда туман на время становился тоньше и пропускал тусклый свет его души, в целом незлобной, даже местами разумной. В такие минуты Полю становилось особенно жаль племянника. Вот она, порода Абернати! Вот то, чем мальчишка мог бы быть, если бы не материнская придурь. Ведь он бы уже сто раз успел закончить проклятый колледж и начал работать адвокатом, как и все мужчины с английской стороны семьи. Ирландцы никуда не торопились. Для них вообще время не существовало.       А теперь этому юноше с таким непростым характером и такой несуразной родословной предстояло унаследовать пять тысяч фунтов стерлингов. Поль не сомневался, что Джеймс просадит их в первый же год. Может, действительно осчастливить сиделку, пока не поздно? Для неё пятьдесят фунтов покажутся манной небесной.       — Будь добр, Джимми, — сказал больной, — позови нотариуса. Не сию минуту, конечно, а когда пройдёт гроза. Надо оговорить кое-какие мелочи.       Невин не сразу отреагировал на просьбу дяди. Некоторое время он сидел на постели, склонив голову на бок и приоткрыв бледный рот.       Порыв ветра ударил в окно, сорвав крючок, удерживавший форточку. Холодные брызги наполнили комнату. Гость не шелохнулся.       На шум прибежала Олимпия и принялась воевать с дребезжащей рамой. Дом, надо сказать, был не в самом лучшем состоянии. Хозяин, зная, что ему осталось недолго, не потрудился починить протёкшую крышу и заменить стёкла. За полминуты постель больного промокла.       — Я так и знала, — сетовала девушка, — что нужно было кровать подвинуть к стене. Ещё не хватало, чтобы вы простудились.       — Угомонись, — сказал гость, дёрнув её за шнур фартука. — Я ещё не отошёл от морской качки, а ты прыгаешь у меня перед глазами. Ну и пусть старик простудится. Быстрее умрёт. Давно надо было поставить койку на сквозняк.       Олимпия вздрогнула и повернулась лицом к гостю.       — Добрый день, Мистер Невин, — сказала она, приглаживая влажные пряди. — Дядя ждал вас.       — Не сомневаюсь. Кажется, ему что-то было надо. Эй, дядюшка! Вам кого-то позвать? Викария?       Ответа не последовало. Ветер, ворвавшийся в комнату, унёс последнее дыхание пожилого адвоката. Поль Абернати был мёртв.