Полукровка

      К полуночи гроза прекратилась. Порывы ветра, похожие на всхлипы без слёз, заставляли оконные стёкла дребезжать.       В доме адвоката веселье утихло так же неожиданно, как вспыхнуло. Осушив последнюю рюмку, спев последнюю народную частушку, наследник удалился в комнату покойного дяди и рухнул лицом в подушку, из которой уже успел выветриться запах болезни и смерти. Гостевую спальню он великодушно предоставил своим новым знакомым. Милосердие не терпит полутонов. Когда проявляешь щедрость, нельзя останавливаться на полпути. Без лишних словесных прелюдий Джеймс указал влюблённым на закрытую дверь. Он подарил этим бедным детям, всё это время вынужденным скрываться, шанс насладиться друг другом в тёплой чистой постели. Удивительно, как его тронула эта картина чужой щенячьей привязанности, которую ему самому не довелось пережить.       Несмотря на испытываемое им моральное удовлетворение, Джеймс никак не мог обрести покой и крутился на продавленном матрасе. Глубокий, полноценный сон как назло не приходил. Джеймс застрял в том гадком состоянии между сном и явью, когда перед глазами проносятся дурацкие картинки, когда неодушевлённые предметы оживают и приходят в движение. Коньяк, выпитый на пустой желудок, начал играть шутки с его сознанием. Джеймсу казалось, что через открытую форточку влетели птицы из сада и сели ему на грудь. У птиц были человеческие лица его лондонских приятелей. Они прыгали по его телу, галдели, били крыльями по лицу. Он пытался отмахнуться от них, но руки его не слушались. Врачи называют это состояние сонным параличом.       Этот террор достиг апогея, когда он увидел перед собой худую, колышущуюся фигуру, медленно плывущую к нему.       — Чёрт подери…       — Не пугайтесь, сэр, — раздался робкий голос. — Это я, Вильям.       — Да вижу, что не король Георг Пятый.       Мальчишка стоял перед ним, в том самом кардигане, наброшенном на голое тело.       — Простите. Я вас разбудил?       — Чего уж теперь извиняться? — На самом деле Джеймс был благодарен парню хотя бы за то, что тот выдернул его из этого мерзкого полусна. — Что ты здесь делаешь? Заблудился в доме?       — Я услышал странный звук с улицы, будто собака скулит или кто-то плачет. У вас ведь нет собаки?       — Всего лишь призрак утопленницы, одной бедолаги, которую когда-то совратил и бросил покойный Абернати. Сущие пустяки. Местные жители давно привыкли. А где Олимпия?       — Спит, наверное. Устала за день бегать по этажам. Она помыла рюмки, вытерла их, убрала на место. Потом приняла ванну, а после ванны ушла в гостевую спальню и заперла дверь изнутри. Я так понял, что мне следует лечь на кушетке в гостиной. Но кушетка оказалась скользкой. И потом раздались эти странные звуки. Вот я решил придти к вам. Надеюсь, не помешаю? Я много места не займу. Вот тут в ногах прилягу.       Джеймс откинул край одеяла и кивком головы пригласил Вильяма лечь рядом. Юноша почему-то колебался.       — Не выдумывай, — сказал наследник устало и раздражённо, — ещё не хватало, чтобы ты у меня в ногах ёрзал всю ночь. Не в первый раз ко мне в постель заваливается пьяный мальчик.       — Я не привык…       — Не бойся, я не склоняю тебя ни к чему такому, к чему ты сам не склонен.       — Я не привык… к такому мягкому матрасу.       — Мягкому? Он весь продавленный. Не матрас, а лепёшка. Старик сплющил его своими костями.       С блаженным вздохом юноша улёгся лицом к своему благодетелю.       — Я только догадывался, как выглядят такие дома изнутри, — сказал он мечтательно. — Я вырос в мазанке на ферме, а потом жил в пятиэтажной постройке в Дублине. Нас пятеро ребят в комнате. Все приезжие. А такие славные особняки я видел лишь на картинке.       — Теперь у тебя будет что рассказать своим друзьям-оборванцам.       — Они мне не поверят. Впрочем, у меня не так много друзей. Парни надо мной смеются. Иногда после работы они играют в мяч во дворе. Я быстро выдыхаюсь: сердце у меня слабое и с лёгкими неполадки. Пришлось бросить работу на заводе и устроиться в булочную, а там платят мало.       — Если тебя это утешит, я сам астматик. Вот почему меня в армию не взяли. Пробалбесничал всю войну в Лондонских кабаках. Может, это и к лучшему. Я слишком симпатизирую немцам. Не знаю, поднялась ли бы рука воевать с ними.       Поэт, который всё это время лежал неподвижно, зашевелился под одеялом.       — Вы… вы тоже любите Германию? — спросил он, приподнимаясь на постели и подпирая лохматую голову рукой. — Я так и знал!       — Надеюсь, ты уже понял, что я не патриот Англии. Когда наши — так странно называть их «нашими» — начали брать верх, мне стало тошно. О, Ленехан! Я пил, не переставая. На лекции не ходил. Констебли отрывали меня от тротуара. Пожалуй, это был самый чёрный период в моей жизни. Такая скорбь сжала мне сердце.       — Мне тоже, — сказал юноша чуть-слышно, придвигаясь ближе к своему единомышленнику. — С каждой победой, с каждой статьёй в газете, во мне что-то умирало. Я до последнего надеялся, что кайзер Вильгельм всё-таки…       — Эх, какую державу растоптали. Но это ещё не конец. Помяни моё слово, Ленехан. Германия ещё заревёт. И рёв этот не будет благозвучным. Разбитый великан превратится в чудовище. На смену благородному кайзеру придёт изверг. Мой покойный отец нашептал мне это во сне. Ты только никому не говори. Не пугай людей преждевременно. Они сами узнают, когда придёт время. Не сейчас, а лет через двадцать.       Под действием этих зловещих образов, Вильям задрожал всем телом. Джеймс обхватил его рукой и прижал к себе. Юноша не сопротивлялся.       — Прошу вас, не сердитесь на Олимпию, — сказал он.       — Дурачина! Как я могу на кого-то сердиться? У меня пять тысяч фунтов в банке. У меня такие планы! Когда-нибудь я тебе о них расскажу — когда ты протрезвеешь. Нам есть, о чём с тобой поговорить.       — Она вам кажется ханжой и занудой, верно? — продолжал поэт. — Это не так на самом деле. Она очень весёлая, дружелюбная девчонка. Просто у неё в семье непростая ситуация. Ей надо держаться определённым образом, иначе… её постигнет незавидная участь. Она сама вам когда-нибудь расскажет.       — Может и не рассказывать. Я не претендую на её тайны. У меня своих хватает.       — Ничего не поделаешь. Олимпия должна считаться с родителями. Мне как-то проще. У меня семьи нет. Родители умерли. Старшие братья завербовались в армию и пропали на войне. Сестра уехала в Америку. Уже год от неё никаких новостей. Мне бы полюбить сиротку под стать себе. Но так вышло, что полюбил Олимпию МакЛарен.       — Вкус у тебя, конечно, королевский. Дочь фотографа на одну ступень ниже герцогини Йоркской. Надо сидеть в парламенте, в палате лордов, чтобы за ней ухаживать.       Мальчишка никак не отреагировал на издевку. Он не допускал мысли, что великодушный Мистер Невин мог над ним издеваться.       — Мы знакомы уже месяц, а любим друг друга три недели.       Джеймс откинул голову и присвистнул.       — Вот это срок! Ни одна из моих интрижек столько не продлилась. Три недели, говоришь? Мне даже стыдно — и завидно.       — Нечему завидовать, — ответил юноша со вздохом. — За эти три недели Олимпия ни разу не разрешила себя поцеловать.       — А ты ждёшь разрешения? В письменной форме, небось? С печатью из ратуши? Так можно всю жизнь прождать. Скажу тебе по секрету: твоё джентльменское поведение бесит Олимпию. Я вижу как она щурится, как ей судорогой сводит челюсть. Не удивляйся. Женщины не ценят учтивость, верность и жертвенность. Хочешь нравиться женщинам? Надо быть немного подонком. Чуточку надменности, капельку прохлады, крупинку безразличия. И результат не заставит себя ждать!       Вильям заскулил и заёрзал в объятиях своего старшего друга, но тот ещё крепче сжал его.       — Я знаю, для тебя это звучит дико, — продолжал Джеймс, — ты ставишь эту буржуазную курочку на пьедестал. Бегаешь за ней, ждёшь её в темноте под дождём, а в ответ не получаешь даже одного жалкого поцелуя. Смотри, ты весь день проторчал в саду, потому что она не пускала тебя в дом, а как только позвaла, ты тут же прибежал. У Олимпии сразу испортилось настроение. Такое беспрекословное послушание кого угодно выведет из себя. Уверяю тебя, как только ты поменяешь свою тактику, всё будет наоборот. Она будет бегать за тобой и потакать твоим прихотям. Зачем я тебе всё это говорю? Потому, что я вам обоим желаю счастья. Мой корабль давно уплыл и не просто уплыл, а утонул. У тебя ещё есть шанс.       Запечатлев поцелуй на лбу поэта, Джеймс прижал его курчавую голову к своей груди. Через несколько минут ничего не было слышно, кроме размеренного дыхания дыхания и тиканья часов.