Полукровка

      Щуплый темноволосный юноша уплетал холодный картофельный суп, набросив на голые плечи шерстяной кардиган покойного адвоката. Его изношенная, полинявшая одежда сохла у камина, источая запах старой, давно не стиранной шерсти. Олимпия старалась не смотреть в сторону жениха. Ей было стыдно за его щенячьи манеры, за то, как он урчал и чавкал, стирая остатки супа куском чёрного хлеба, как он шмыгал носом, как он сморкался в рукав кардигана, как он ёрзал на стуле. Стыдно перед джентльменом. Сам Джеймс, однако, был заинтригован гостем. Подпирая подбородок кулаком, он разглядывал юношу.       Суп закончился, и разговор, похоже, был неизбежен.       — Сейчас десять вечера, — сказал Джеймс, когда парень слизнул последнюю хлебную крошку с губы. — Все порядочные мальчики твоего возраста либо в кабаке, либо в борделе. Почему ты рыскаешь по чужим участкам, точно вор? Ведь тебя так пристрелить могут. Или собак натравят.       Парень срыгнул и откинулся на спинку стула, сомкнув руки на затылке.       — Всё очень непросто. Вернее, очень просто.       — За тобой охотится полиция? Ты член республиканской армии?       — О, нет. Ничего подобного. — Джеймсу показалось, что в голосе юноши промелькнула искорка ностальгии и сожаления. — Я приехал за Олимпией. Нам приходится скрываться. Её родители против того, чтобы я ухаживал за ней.       — Вот странно. Почему они против? Чем ты им не угодил?       — Всем угодил — кроме фамилии. Ладно бы ещё Леннокс или Леннон. Но Ленехан — это уже слишком. Понимаете, о чём я?       — К сожалению, да. Я сам Невин. Кому, как не мне, понимать такие вещи? Откуда ты родом?       — Из Корка.       — Ещё лучше! Можешь ничего не объяснять. Южане у северян не в почёте. Кстати, я в Лондоне познакомился с одним парнем из Корка. Звали его Мик. Работал клерком в банке, играл в рэгби по выходным. А ты любишь спорт?       Юноша тряхнул мокрыми кудрями.       — Я не спортсмен. Я поэт.       — Я сразу это понял. На таких тонких ножках далеко не убежишь. Не хочешь прочитать что-нибудь из своих творений?       — С удовольствием, — казалось, он только и ждал подобной просьбы. — У меня готового материала предостаточно. Три тетради исписано. А про что бы вам хотелось услышать? Про любовь или про войну?       — Про любовь на войне.       — Вот и славно. В одной из тетрадей у меня записана эпическая поэма на шестьдесят страниц.       Олимпия, которая всё это время сидела к жениху вполоборота, резко выпрямилась и пнула ножку его стула.       — Не смей, — цыкнула она чуть слышно, сжав руку в кулак. — Мистер Невин, вы не знаете, о чём просите. Умоляю вас, не поощряйте Вильяма. Не дразните щенка салом. Ему только дай возможность рот раскрыть. Он же вас до судорог доведёт своим рифмоплётством.       Эта уютная супружеская сцена привела Джеймса в восторг.       — Женись на ней, Ленехан! — воскликнул он, хлопнув в ладоши. — Ей Богу, женись! Тебе попалась хорошая, здравомыслящая женщина. Не даст тебе опозориться. У меня нет жены. Меня некому держать в узде. Вот почему меня в приличном обществе не принимают. У меня галстук завязан криво.       Согнувшись пополам, наследник беззвучно смеялся. Когда он поднял голову, глаза его были красными и влажными от слёз.       — Душа моя, — продолжил он, глядя на Олимпию, — твой возлюбленный — мой должник. Он только что съел последнюю ложку супа в доме. Должен же я знать, кого пригрел у себя под крышей. Вдруг передо мной новый Перси Френч? Когда-нибудь его творения будут переводить на другие языки.       Олимпия понимала, что джентльмен издевался над ними. Вильям, в меру своего добродушия и тщеславия, не осознавал этого. Мальчишка пялился на своего благодетеля, приоткрыв рот и склонив голову на бок. Одному Богу известно, какие видения проносились у него перед глазами.       — Пожалуй, пойду, помою посуду, — сказала Олимпия тихим, дрожащим голосом. — Хоть что-то полезное сделаю. Вы, господа, развлекайтесь без меня.       Она уже было встала, демонстративно одёрнув фартук, но Джеймс довольно грубо дёрнул её за рукав блузки.       — Стой! Разве я дал тебе разрешение уходить?       Олимпия замерла и медленно перевела взгляд на Ленеханa, ожидая хоть какого-то вмешательства с его стороны. Увы, поэт не собирался заступаться за свою избранницу: жест Невина не показался ему зазорным.       — В самом деле, Олли, — сказал он, забрасывая ногу на ногу. — Куда ты так спешишь? Ты точно библейская Марфа — вечно суетишься. Ничего не случится, если один вечер ты посидишь у огня и лишний раз послушаешь мои стихи. У меня новые есть.       — А у меня есть прекрасный коньяк, — добавил Джеймс. — Поэзия и спиртное — беспроигрышное сочетание. Выпьем за дядюшку.       Олимпия оставалась непреклонна.       — Я вообще-то не пью.       — Сегодня не «вообще-то». Не каждый день человек получает в наследство пять тысяч фунтов. Ты знаешь, что это за сумма?       — Догадываюсь.       — Только не вздумай прибедняться и мычать, что ты лишь бедная работница. Сегодня ты — моя почётная гостья.       — Я не чувствую себя почётной гостьей, сэр.       — Тем хуже для тебя. Так сложилось, что я отмечаю это событие не в компании своих лондонских дружков, а вас двоих. Так что, будь добра, оставь свою чистоплюйство за дверью. И не морщи нос, и не поджимай губы. Я ещё даже не открыл бутылку коньяка. У тебя родители не квакеры случайно?       — Пресвитерианцы, — ответила она неохотно. — Что с того? Дело не в религии.       — А в чём тогда? Боишься, что старик Донован унюхает коньяк, когда ты предстанешь перед ним утром? Не бойся. Прополоскаешь рот мятной заваркой. Я этот трюк проделывал с профессорами в коллеже, — рассмеявшись, наследник сжал ошарашенную сиделку в объятиях и закружил её. — Бог мой, какая-то косолапая! С тобой вальсировать — одна мука. Ты точно не из семьи квакеров? Кажется, у них танцевать — грех. И сахар в чай сыпать — тоже грех. Эй, Ленехан! Не поленись, загляни в винный шкаф. Достань бутылку Гран Марнье и три рюмки. Главное, не урони себе на голову чего.       Поэт, даже не думая заступиться за возлюбленную, полез выполнять приказ. Слышно было, как он бормочет незнакомые ему французские названия: Шамбор, Гран Марнье.       Бедная Олимпия поняла, что помощи ждать не от кого, и что ей придётся подыграть сбредившему наследнику. Спорить с ним было не только бесполезно, но и опасно. Обмякнув в его объятиях, она позволила ему протащить себя по периметру столовой под старинную шотландскую песню.

Я воздвигну милой башню У кристального ручья, И цветами забросаю Тёплые ступени я.

      Наполнив рюмки, Ленехан присоединился к нему, подпевая полудетским голосом, который не так давно выводил Agnus dei в церковном хоре.

Идём, девица, идём В горы синие вдвоём. Где душистый горный тмин Среди вереска растёт.

      Ещё не успев выпить ни глотка спиртного, мальчишка был уже пьян. Неужели это происходило на самом деле? Кто же знал, что день, начавшись так прискорбно, закончится на такой волшебной ноте? А тут без волшебства не обошлось. Вильям Ленехан, этот мокрый уличный воробышек, от которого все отмахивались, оказался в доме настоящего лондонского джентльмена. Мистер Невин не просто накормил его супом и дал ему тёплый кардиган с дядюшкиного плеча, но ещё и выразил интерес к его стихам. До этого никто, никто не просил Вильяма читать его сочинения. Как тут не тронуться?       После первого тоста, торжество переместилось в гостиную. Джеймс сорвал чехол с рояля, поднял крышку и забренчал наугад по тугим, девственным клавишам. На этот раз пели все. Олимпия обречённо подвывала, опираясь на плечо Вильяма.

Если милая разлюбит Я найду себе другую.