19 Days (One Day)

Я переступаю дверной порог и непроизвольно втягиваю носом воздух, закрывая глаза. Пахнет домом. Ощущается домом. Считанные недели назад домом ощущалась наша с тобой крохотная квартира. Все в ней, до последней надколотой, сука, чашки, ощущалось правильным и нужным. Этого больше нет. Без тебя ничего больше нет. Теперь наша квартира – наша, она никогда не станет только моей, – ощущается очередным кругом ебаного личного ада. Слышится шорох, какая-то возня, звук шагов. Приглушенное, сдавленное «ох». Я открываю глаза. Мама смотрит на меня широко распахнутыми, полными сожаления и ужаса глазами, прижимая ладони ко рту. Наверное, нужно было позвонить. Предупредить. Но не то чтобы это было осознанным решением. Меня просто притащило сюда, как на поводке. Не знаю, была ли она в числе тех, чьи звонки я игнорировал – но, скорее всего, нет. Она всегда знала, когда нужно дать мне время. Она всегда верила в меня куда больше, чем я сам, больше, чем я заслуживаю, и считала, что я могу победить что угодно. Справиться с чем угодно. Вот только я не справляюсь. Я нихрена не справляюсь. Наверное, поэтому я здесь. – Здравствуй, – получается хрипло, надтреснуто, и я пытаюсь сгладить это, улыбнувшись – проваливаюсь. Конечно же, блядь, проваливаюсь. Ее глаза только распахиваются еще шире. А потом мама делает шаг вперед. Еще один. И вот она уже почти бежит ко мне, вытягивает руки и прижимает меня к себе. На секунду я замираю, каменею, как тогда, с Цзянем, и не знаю, что делать. Не знаю, чего хочу на самом деле – сбежать отсюда к хуям, сбежать от этих рук, от этих объятий, которых не заслужил. Или. Или… Но она, такая маленькая, хрупкая, прижимает меня к себе крепче, с неизвестной откуда взявшейся силой – и выбора не остается. Этого хватает – и я ломаюсь. Я падаю. Я обрушиваюсь на колени и чувствую, как щекам становится жарко и влажно. Я не плакал ни разу с самого первого дня. Я годами не плакал. Блядь. А она наклоняется ко мне, зарывается пальцами в волосы – я ничего не говорю, ей можно, ей все можно, – и укрывает меня собой, как одеялом. Защищает собой от всего мира, как самый надежный стальной щит. Я вжимаюсь ей лицом в живот, совсем, как в те далекие дни, когда был маленький я, достающий ей только до живота, и были слезы из-за сбитых коленок, из-за болезней, из-за отца, которого только что увезли на полицейской машине. Когда ее руки были всем моим миром. Теперь весь мой мир – ты. Теперь я на голову выше, чем она, и болят теперь не сбитые коленки. Болит сбитое, стертое в кровавое месиво сердце. Нутро воет от боли, рвется на куски – а ее руки удерживают меня во мне, не дают разлететься ошметками вслед за моим чертовым миром. Она наклоняется и шепчет мягкое, ласковое «ш-ш-ш». Она гладит меня по волосам. По плечам. По твоей ебаной куртке, которую я все-таки достал из шкафа, и которая больше никогда не будет моей. Которая ощущается на плечах весом всего гребаного неба. Но – все еще пахнет тобой. И от этого не легче, нихуя не легче. Зато, совсем немного – правильнее. И больнее на тонну-другую. Хорошо, что в общем потоке боли эта тонна почти никак не ощущается. Охеренно просто. – Его нет. Пауза. – Его нет. Пауза. – Его нет. Его нет его нет егонет егонетегонет Я не сразу понимаю, что этот сбивчивый, рваный шепот – мой. Тогда наконец приходит злость, безнадежная ярость, и мне хочется что-то разбить, разъебать о стену. Уничтожить так же, как уничтожило к хуям меня. Разрушить весь этот ебаный мир, у которого все, нахрен, в порядке. Потому что все не в порядке. Нихуя не в порядке. И ебаный мир должен об этом узнать. Почувствовать на себе отголосок того пепелища, которым выстелены мои внутренности. Но знакомые теплые руки все еще держат меня, они надежно гасят ярость болезненно-мягкими касаниями и оставляют за собой одно стылое отчаяние, искрящее оголенными проводами. Рушусь, рушусь, рушусь только я сам. Я хотел бы разозлиться за это на тебя. Разозлиться за то, что ты ушел, что оставил меня рушиться и разбираться со всем этим дерьмом одного – но я не могу. Не могу. Как не могу на самом деле тебя ненавидеть. Потому что ты – все. Всегда будешь. Даже если тебя нет. Вой рвется наружу и глотку саднит, дрожь из пальцев растекается по всему телу. Боль выплескивается наружу волной, готовой разнести к хуям все на своем пути, но мама выдерживает. Нерушимая скала, за которую я цепляюсь, чтобы не утонуть в самом себе. Она всегда была сильной. Такой охренительно сильной, каким я, жалкий и хнычущий у ее ног, никогда не стану. Легче не становится, нихуя не становится, но давление боли на кости немного слабнет. Когда наконец получается сделать вдох и сознание немного проясняется, я пытаюсь податься назад, и мама, явно нехотя, немного ослабляет хватку. Чтобы тут же опуститься на колени рядом и заключить мое лицо в свои маленькие, изъеденные мозолями ладони. Несколько секунд она вглядывается мне в глаза, и ее лицо – покрасневшее, опухшее от слез. Морщины, слишком ранние, слишком многочисленные, въедаются в него рытвинами, и я не могу не задуматься – во скольких из них виноват я? Сколько морщин я добавил ей сегодня? Сколько добавил за эти недели, когда не давал о себе знать? Не знаю, о чем сейчас жалею больше – о том, что не приходил. Или о том, что пришел. – Ты можешь сломаться, милый, – наконец начинает она говорить сорванным, тихим голосом, и в ее глазах – боль, отзеркаленная от моей. Попытка разделить мою боль на двоих. – Это нормально. Я знаю, как сильно ты его любишь. И он тоже знал, – грудь сжимает тяжелой стальной хваткой и дыхание стопорится, а в глазах опять начинает щипать, хотя я думал, что выплакал весь свой гребаный пожизненный лимит. – А я всегда буду здесь, если тебе понадобится помощь, чтобы собрать себя обратно. А потом она сжимает мое лицо крепче, не давая отвернуться, и ее щеки опять расчерчивает влажными дорожками. – Только пожалуйста, – ее голос хрипнет и сбивается в дрожь, она делает глубокий вдох и продолжает немного тверже. – Пожалуйста, возвращайся. Не дай себе окончательно… Я не выдержу, если ты… Я не даю ей закончить, и сам наклоняюсь вперед, обнимая ее и укутывая в себя. Она утыкается мне лицом в грудь и всхлипывает так страшно, болезненно, что я обнимаю ее крепче и пытаюсь собой от всего защитить. Хотя у меня всегда это хреново выходило – защищать. Тебя нет. Других ебучих доказательств не нужно. Но – мама в очередной раз вздрагивает в моих руках, а я зарываюсь ей носом в макушку и думаю о том, что кроме меня у нее больше никого нет. Даже если я самый хреновый сын, которого только можно придумать. Я думаю о твоем брате, который смотрел на меня так, будто я – все, что ему нужно. Будто я – все, что его держит его на плаву. Я думаю о Цзяне, который вжимался мне носом в ключицу и шептал отчаянно: «Я не могу потерять и тебя». Я думаю о Чжане, который наверняка стоял по ту сторону двери и давал Цзяню время – потому что ему это нужнее. Я делаю глубокий вдох – в легких оседает ощущение дома, которым фонит от мамы. И я все еще здесь. Как бы сильно мне ни хотелось отправиться следом за тобой.