v616 mon

После того раза Чонгуку было выдано предупреждение за нарушение плана действий в случае экстренной ситуации. Смягчило комиссию лишь то, что он действительно спас астронавта, однако это не отменяло того, что он действовал импульсивно и необдуманно, что могло привести к более трагическим последствиям после. Правда самого юношу это особо не волновало. Сейчас он ждал встречи, чтобы выяснить все посредством разговора с самим виновником таких чувств и ощущений внутри. Полный смелости и решительности, астрофизик ждал заветного часа, когда космонавт вернется домой. Его прилет был назначен на послеобеденное время, ближе к вечернему, а значит, кого-то вновь ждала бессонная ночь, полная активных мыслительных процессов и множества сценариев построения предстоящего разговора. Судорожно поглядывая на часы, Чонгук отмечал слишком медленное течение времени. Хотя, секунду, время ведь понятие абстрактное, Чон, оно не может быть медленнее и быстрее.       — Только не сейчас, — юноша хлопал руками по столу, раздраженно выдыхая. Его томило не сколько ожидание, сколько поток собственных бесконечных мыслей. Он думал, думал слишком много, слишком глубоко, слишком разносторонне, отчего голова буквально шла кругом, не давая своему владельцу и секунды свободы сделать глубокий вдох и расставить все по полкам. Сейчас Чонгук был настолько переполнен эмоциями и желанием с кем-то поделиться ими, что на мгновение даже смог понять, почему Хосок не предпочитает держать все в себе, сразу выкладывая свои эмоции и переживания наружу, не копя это внутри, чтобы не допустить всплеска и взрыва, когда нет возможности даже спокойно усидеться на месте. Чон бежал прочь с кабинета, считая, что на свежем воздухе совладать с собой и своим разумом будет куда проще, чем в до боли знакомых четырёх стенах. Буквально вырываясь из оков своего рабочего места, он пробегал все коридоры, которые они вдвоем обошли не раз, на секунду замирал возле подоконника, их излюбленного места, где разговор за разговором, обсуждались самые разные темы, где Чон умничал не раз, а Хосок в ответ ему смеялся и макушку ворошил. Казалось, что дружба их ограничивалась только стенами общей компании, однако здесь их отношения пережили куда больше, чем любые другие приятельские. Их тянуло друг к другу, но они упирались руками и ногами и сохраняли расстояние между собой, думая, что так комфортнее им обоим. Точнее, один намеренно скрывал что-то, спихивая все на всем привычную тягу к неизведанному, а второй не до конца осознавал род своих чувств и вообще их существование. Они не отрицали, но и не соглашались полностью, балансируя где-то на грани, пока кто-нибудь не потянет на одну из сторон. Гук оказывался на улице, а в его голову врезался образ Хо, тот самый, смеющийся, ничего не воспринимающий всерьез и, кажется, что ничего вовсе не произошло. Никаких намеков, никаких вопросов и догадок. Все это породила голова Чона, исказив обычную человеческую привычку и превратив ее в настоящую тягу. Хосок летел уже около часа и все это время он головы не поднял. Она покоилась на его ладони, а глаза были закрыты, как и его разум в целом. То, что произошло вчера, заставило его задуматься о многом, как бы банально это не прозвучало. Конечно, он находился в шаге от гибели и не просто быстрой и резкой, а долгой и мучительной, невесомой не от легкости своей, а от невозможности схватиться за что-то, почувствовать опору и твердую поверхность. Вздыхает и трет глаза. От мыслей, что там присутствовал Чонгук, становилось непривычно тяжело, тягостно, что тому пришлось увидеть такую сторону заданий, а самому астронавту показать свой страх и панику перед смертью. Показать слабость свою, ведь на деле, какие бы слова не были произнесены, смерти испугаются все, какими бы храбрецами не казались. Однако как красив и спокоен был голос Чона, как мягко он направлял, указывал дорогу и успокаивал, будто ведет за руку, крепко держит и безмолвно обещает не отпускать. Больно становилось лишь от вероятности, что Хосок переживает это все в одиночку, а Чон лишь выполнял работу, к которой командующий по каким-то причинам отнесся халатно, даже не рассматривая другие пути спасения своего подчиненного. Ясно было лишь одно, нужен разговор. Честный и достаточно серьезный диалог этих двух, когда ни одна мысль не сможет утаиться и будет сказана в лицо, какой бы смысл не был в ней заложен. От собственной решительности, Хо открывал глаза и наконец поднимал голову, уставляясь вперед строгим взглядом, без капли привычной для него беззаботности и блеска добра. Глянув на наушники, Чон тут же отводит взгляд от них, понимая, какие чувства вызовет тот самый плейлист. Приятные безусловно, но приятные настолько, что все внутри сжимается до боли, становится так невыносимо, так тяжело и грустно, что хочется выдернуть наушники, не надевать их больше никогда, но не получается, это буквально невозможно и все, что остается это медленно страдать от ощущений. От чертовой удушающей своей силой влюбленности. До позднего вечера Чонгук шатался по окрестностям центра, скитаясь из одного конца полигона в другой, забираясь в ближний лес, но в начале и останавливаясь, опомнившись, что он в рабочее время и в халате, такого руководство явно не оценит и кто знает, что вообще в лесах у таких огромных компаний творится. Он ходил до момента, пока персонал не оповестили о прибытии на базу космического корабля. Внутри моментально все будто обрушилось и былая смелость, будто по щелчку пальцев, исчезла, испарилась. Чонгук повернул голову в сторону станции прибытия, а после сразу отвел взгляд обратно, прекрасно понимая, что, увидев Хосока сейчас, он и представить не может, что произойдёт. Поэтому идея отдохнуть сегодня дома кажется очень даже хорошей. Заодно выспится, соберется с мыслями и далее по списку. Щелкает дверью машины, садится и дает по газам в сторону дома, подальше от судьбоносного центра. В это же время Хо слышит тихий гул и шипение, а его тело расслабляется и отрывается наконец от сидения. В капсулу тут же заходят несколько человек и под руки хватают ослабшее тело, пока сам астронавт отвечает на несколько рядовых вопросов, а после лишается возможности говорить из-за надетой на него кислородной маски, что должна помочь тому адаптироваться в земной атмосфере. Его перекладывают на носилки и отправляют в реабилитационный центр, где будет проведен курс по восстановлению после полета. Все это должно занять как минимум неделю, хотя, зная, насколько Хосок не любит сидеть на месте и видеть перед собой одну и ту же картину, здесь его не смогут удерживать долго, а если и попробуют, то побег здесь единственный вариант развития событий.

В попытках сбежать от собственных чувств, мы лишь обрекаем себя на то, что они будут преследовать нас, не давая покоя и кружась над головой, назойливо и непрерывно мелькая перед глазами и напоминая о себе. Оставив их несказанными, незавершенными, мы даем им силу управлять нашим разумом и мыслями, искажая наши решения, порой заставляя делать вовсе не то, что изначально было задумано. От этого становится еще хуже и тяжелее внутри, создается ощущение, что жизнь не та, будто не своя, действия не мои и мысли тоже. Однажды случается, что ты понимаешь, что нашел свое место. И речь вовсе не о работе, деле жизни, речь о более неуловимом, невидимом, о том, что идет изнутри и чаще всего причиной такого комфорта становятся те, кто находятся рядом. Глаза, в который ты смотришь и понимаешь, что в них заключена не только твоя жизнь, но и твоя смерть. Тот, кто может дать тебе жизнь, становится тем, кто может ее с легкостью отобрать. И тогда твои чувства становятся максимально открытыми, мысли твои и жизнь вновь твоя. Бежать уже не придется, ведь здесь есть и начало и конец. Конец поиска, начало истории.

Чонгук вновь встречает рассвет. Высовывает влажную голову в окно, глубоко вдыхает и направляет взгляд на еле светлую полоску горизонта. На улице вновь был дождь, отчего дороги были непривычно темными и источали запах мокрого асфальта, что вперемешку со свежестью рассвета создавал атмосферу рабочего утра, в какой-то степени грубого, тяжелого. Он сулит активную деятельность, чаще всего сквозь жуткое нежелание, однако у каждого есть свои обязанности, которые мы должны выполнять ежедневно и это утро исключением не является. Настраивает на рабочий день своей блеклостью и отбиванием желание людей высовываться куда-то дальше своего офиса. Чон мельком смотрит на часы. 5:08 утра. Ничего особенного, другого он и не ожидал. Кажется, его внутренние, так называемые, биологические часы, сами по себе настроены на жуткую рань и менять свой порядок вовсе не собираются, раз за разом заставляя юношу подниматься затемно и встречать восходящее солнце, чему тот, вроде, рад особо не был, но и не негодовал. Скорее принимал это как норму, искал свои плюсы в таком подъеме, будь то огромный запас свободного времени перед работой или же польза для организма. Хотя, возможно, он таким образом просто напросто пытался оправдать свой к чертям сбитый режим из-за бессонных рабочих ночей, конца которым не было.

***

      — Как ваше самочувствие? — молодая девушка в белоснежном халате и с приятной внешностью подходит к кровати Хосока, отчего тот тут же открывает глаза и, видя миловидную улыбку, не может сдержать своей.       — Все прекрасно, благодарю, а ваше? Медсестра тихонько и смущенно смеется, кивая в ответ, чем и отвечая на вопрос молодого человека, осторожно приоткрывая жалюзи и впуская утреннее солнце в палату. Лучи падают на постель Хо и белым светом легонько ударяют тому по глазам, отчего он трет их пальцами и вновь прикрывает. Девушка оповещает о том, что скоро начнется завтрак и астронавт может пройти на этаж ниже, дабы восполните свои силы плотным завтраком. Чон так и поступает, почти сразу поднимаясь на ноги и, потягиваясь ладонями к потолку, следует в небольшую комнату в палате, отведенную для принятия душа и прочих подобных процедур. Заканчивая всю утреннюю человеческую рутину, Хосок переодевается и покидает свою палату, направляясь ниже в предвкушении своего завтрака.       — Ну же, глупая машина, шевелись, — на выдохе шепчет парень куда-то себе под нос и укладывается лбом на вытянутую и уперевшуюся в стену руку, — боже. Парень нервно посматривает на часы, замечая, что рабочий день уже как 30 минут начался, а он только в ожидании своего утреннего кофе, который, по неизвестным причинам еще и задерживается в автомате будто нарочно задерживая ученого рядом с кафетерием. Хосок спускается по лестнице, расслабленно зевая и трогая еще слегка влажные волосы на своем затылке, намеренно вороша их и наводя октровенный беспорядок на своей голове. Оглянув все помещение, он примечает свободный стол и машинально облизывает губы, когда взгляд его резко бросается в сторону автоматов с напитками.       — А? Чонгук? — Хо щурится, стараясь убедиться, что там действительно стоит его друг и, решая проверить наверняка, повышает голос, — эй, Чон Чонгук! По ушам резко ударяет знакомый голос, а голова моментально тяжелеет, лишая любой возможности поднять ее с руки и оглянуться. Страх? Нет. Паника? Что-то ближе, но не то. Внутри будто все сначала рушится, а после наоборот взлетает, вызывая странную улыбку в уголках губ, незаметно приподнимая их. Но он не готов. Абсолютно не готов увидеться именно сейчас, при таких обстоятельствах и так сразу. Сбежать тоже будет слишком, но Чонгук не хочет видеть знакомые черты лица, темные растрепанные волосы, слышать знакомый звон браслетов на руках. Не желает нос к носу столкнуться с тем, чья жизнь пару дней назад была у него в руках и от этого же они крупно дрожали, сжимая все, что попадалось в них.       — Оглох что ли? Астрофизик, я с кем говорю? — приближаясь к автоматам, Хо наконец кладет ладонь на плечо юноши, отчего тот слегка вздрагивает и резко поворачивается, уставляясь в глаза, а после спуская взгляд на губы, но тут же прикинув в голове, как это выглядит, проводит логическую цепочку и приходит к выводу, что это слишком неловко и сразу поднимает их обратно, при этом делая маленький шаг назад, — Доброе утро?       — Да, доброе, Хосок. Как самочувствие?       — Пойдет. Лучше, чем в открытом космосе, — Хо произносит свои слова с усмешкой, обращая свое внимание на машину, стоящую рядом и специализирующуюся на холодных напитках и, конечно, на любимом чае Хосока.       — Да, там положение оставляет желать лучшего. Я пойду, наверное, а то я опаздываю. Приятного аппетита, Чон Хосок. — Чонгук скрылся за углом и стремительно быстро удалялся в сторону своего кабинета, в голове прокручивая все, что произошло секунду назад и, честно говоря, удивляясь своему такому резкому и холодному поведению в отношении Хосока, но еще через какое-то время уже не так сильно акцентируя внимание на том, что мог почувствовать он, а сосредотачиваясь на своих ощущениях, которые продолжали вызывать легкое недоумение.       — Эй, Чонгук, — Хо смотрит вслед улетающему халату и не замечает, как автомат оповещает о готовности отдать напиток, а лишь провожает взглядом, отмечая, что астрофизик так торопился убежать, что забыл забрать свой кофе, — ты кофе забыл. Юноше не остается ничего, кроме как вздохнуть и пожать плечами, искренне не понимая, что могло произойти, что Чон даже не прочитал ему привычных нотаций о соблюдении техники безопасности, о том, как халатно и необдуманно действовал Хосок и так далее по списку. Но Чон был максимально сдержан и не был похож сам на себя, будто его беспокоило что-то, что-то не устраивало или не нравилось. Впрочем, вряд ли Хо узнает о том, что в данный момент творилось в голове у его приятеля и это в скором времени вовсе забудется. А пока ему стоит выполнить свою изначальную цель, а именно позавтракать. Чонгук влетает в кабинет и хлопает за собой дверью, упираясь в нее спиной и оглядывая все помещение. Рэя нет, оно и к лучшему в данный момент, и у Чонгука есть возможность побыть в одиночестве, еще раз внимательно проанализировав все свои действия, найти причины, сделать выводы. Для этого он бросает сумку, садится за стол и, глядя на пустой стакан из-под вчерашнего кофе, понимает, что оставил свой сегодняшний там внизу. Он берется за клавиатуру и мышь, начиная что-то очень усердно печатать, искать информацию и в целом вести активную рабочую деятельность, вытесняя все сторонние мысли. У него это прекрасно выходит, ведь работа, как ничто другое, уносила Чона куда-то в параллельное измерение, где не существовало ничего, связанного с привычным нам человеческим миром. Он настолько погружался в исследования, что порой забывал о существовании мира за пределами его рабочего места, не замечая ни звонков, ни сообщений, ни стука в свой кабинет. Ничего абсолютно. Работа утягивала его настолько глубоко, что порой он не выбирался оттуда за день ни разу, как бы посторонние не старались его вытащить. Если он занят, то занят с головой и, пока не доведет дело до конца, не остановится. Именно так и произошло сегодня. Чонгук провел весь день, безвылазно занимаясь своими делами перед ярким экраном компьютера, в то время как Хо провел свой день вполне активно, посетив восстановительные тренировки в тренажерном зале, а после в бассейне, возвращая мышцы к привычной им земной нагрузке. Лишь под вечер вернувшись в палату и собрав некоторые свои вещи для завтрашнего выезда уже в квартиру, Хо вспомнил об утреннем инциденте. Не было странным то, что он принял такое поведение Чона на свой счет, однако то, что его изнутри буквально разрывало от интереса, что же произошло такого, что могло повлиять на поведение ученого настолько сильно. До полета интерес к жизни Чонгука не был таким острым и оставался где-то на уровне «раз грустит, значит, есть причина, если захочет, значит скажет, а пока не буду его трогать», сейчас же узнать, что произошло и что стало причиной такой холодности было чуть ли не вопросом жизни и смерти и любопытство настойчиво грозилось взять верх над вежливостью и способностью не совать нос в чужие дела.       — Он ведь забыл свой кофе, может, стоит ему принести свежий? Вряд ли он ночует дома сегодня, как обычно, торчит на работе по ночам. — Хо выдыхал вверх и заваливался на кровать, уставляясь в потолок и раскидывая руки по сторонам, — А, может, не стоит его вообще трогать. Как захочет увидеться, так сам и придет.       — Придет ли он после того, как я сбежал от него? В голове Чонгука возникает мысль, совсем отстраненная от дела, которым он был занят и тот будто приходит в чувства, опомнившись и посмотрев в окно. На улице уже стемнело, а в кабинете даже свет не был включен. Это лишь свидетельствовало о том, насколько Чонгук был погружен в свою работу, что не заметил ни прихода, ни ухода своего коллеги, да и солнце незаметно для него сменило свое положение с востока на запад, оставив за собой лишь смуглые сумерки, из-за которых весь кабинет был погружен во мрак. Глаза Чонгука, почувствовав такой резкий контраст между яркостью монитора и тусклостью окружающей среды, начали закрываться, буквально моля о том, чтобы молодой ученый позволил им немного отдохнуть и побыть закрытыми. Юноша двигается на стуле назад и уставляется в темный потолок. Кусая свою губу, он потихоньку приходит в себя и начинает оценивать происходящую вокруг себя ситуацию. Хосок поднимается по лестнице и идет по до боли знакомой дороге, смотря вниз, под ноги и держа в руке носитель с плейлистом на нем. Нельзя сказать, что шаг его уверенный, однако он точно знает куда и зачем идет. И он достигает своей цели слишком быстро, думая, что дорога займет чуть больше, чем есть на самом деле. Внутри все будто спиралью крутит, заставляя содрогаться все сверху вниз, будто ребенок волнуется перед походом к врачу. Хо стоит перед дверью и поднимает голову выше, изучая белизну препятствия перед ним, но зайти не решается, лишь аккуратно кладя ладонь на металлическую ручку. Чонгук, не спеша поднимаясь, делает несколько шагов к дверь и думает, стоит ли делать это сейчас, не спит ли он и вообще, поймет ли он его, его странные ощущения. Сможет ли помочь найти им объяснение. Он кладет ладонь на дверную ручку и выдыхает, прикрывая глаза, но не решаясь открыть ее.

***

Венера — вторая по удалённости от Солнца планета Солнечной системы, наряду с Меркурием, Землёй и Марсом принадлежащая к семейству планет земной группы. Названа в честь древнеримской богини любви Венеры. Венера не имеет естественных спутников. Это третий по яркости объект на небе Земли, после Солнца и Луны. В качестве одного из наиболее ярких объектов в небе Венера стала важным элементом в человеческой культуре. Это первая планета, для которой в начале второго тысячелетия до нашей эры было зафиксировано движение по небу. Как ближайшая к Земле планета, Венера была главной целью для ранних межпланетных исследований. Венера классифицируется как землеподобная планета, и иногда её называют «сестрой Земли», потому что обе планеты похожи размерами и составом. Однако условия на двух планетах очень разнятся. Атмосфера Венеры, самая плотная среди землеподобных планет, состоит главным образом из углекислого газа. Поверхность планеты полностью скрывают облака серной кислоты, непрозрачные в видимом свете. Споры о том, что находится под густой облачностью Венеры, продолжались до XX века. В то же время атмосфера Венеры прозрачна для дециметровых радиоволн, с помощью которых впоследствии и был исследован рельеф планеты. Поскольку Венера ближе к Солнцу, чем Земля, она никогда не удаляется от Солнца более чем на 47,8°. Поэтому обычно Венера видна незадолго до восхода или через некоторое время после захода Солнца, традиционно называясь при этом, соответственно, «утренняя звезда» и «вечерняя звезда». Венеру легко распознать, так как по блеску она намного превосходит самые яркие звёзды. Отличительным признаком планеты является её ровный белый цвет. Венера занимает второе место среди планет Солнечной системы после Марса по той роли, которую она играет в литературе и других жанрах искусства.

***

      — Уверены, что сегодня отправитесь домой? Реабилитация рассчитана на неделю.       — Нет, спасибо, миссия была быстрой, поэтому мне не требуется длительное восстановление. Я приду на плановое обследование в конце этой недели. — юноша хватал свою сумку и, забрав документы, направлялся на выход. Глянув в противоположную сторону, где находился знакомый кабинет, Хо без улыбки хмыкает и разворачивается, решая все же проведать ученого. Последний, в свою очередь, кажется, даже не собирался покидать свое логово. Вновь проведя здесь всю ночь, Чон пустым взглядом смотрел в противоположною ему стену, будто там показывали нечто до жути неинтересное, однако красочное, что и привлекало внимание. Он тяжело вздыхал уже четвертый раз за последние тридцать минут, однако больше не шевелился, задумчиво подпирая подбородок ладонью. Его внимание даже не привлекло уведомление, пришедшее на телефон, Чонгук даже не моргнул, будто он и не услышал ничего вовсе. Но настойчивый стук в дверь все же вывел его из своих мыслей и заставил встать. В его голове было четкое убеждение, что это Рэй пришел на работу, а попасть в собственный кабинет не может, ведь его коллега запирается на ночь, а открыть утром забывает, обрекая себя на тихий причитания коллеги об этом.       — Да, прости, я снова забыл открыть дверь, потом я куплю тебе что-нибудь, только не начинай снова, — хмуря брови и щелкая замком, Гук резко дергает за дверную ручку и распахивает дверь. Перед ним оказывается лицо Хосока, искренне недоумевающее и задающее бесконечное количество немых вопросов. Приподнимая бровь, Хо только собирается сказать слово, как дверь тут же захлопывается, теперь заставляя нос упираться в свою холодную поверхность, а не в приятно пахнущую щеку Чонгука, вызывая еще больше вопросов.       — Что я только что сделал? — юноша, хватается рукой за волосы и ворошит их прямо на макушке, вновь резко открывая дверь и выпаливая неловкое «ой».       — Я, конечно, понимаю, что ты не спал всю ночь и все такое, но.       — Как самочувствие? — Чон перебивает Хосока, не дав тому даже закончить предложение и считая, что такой вопрос волшебным образом поставит все на свои места и сделает ситуацию менее странной.       — Нормально? — астронавт отвечает приятелю, однако сохраняет вопросительный тон, который буквально говорит сам за себя и спрашивает «что, черт возьми, происходит?», — Ведешь себя странно, ничего не случилось?       — Что? Нет. Тебе кажется. Ты уже домой собираешься? «Неужели это настолько очевидно?» проносится в голове ученого и тот слегка отходит назад, дабы увеличить неприлично маленькое расстояние между ним и Хосоком, а после и вовсе возвращается на свое рабочее место, отворачиваясь от астронавта и уставляясь ошеломленным собственный поведением взглядом в бумаги на рабочей столе.       — Да, сейчас поеду, завтра уже выхожу на работу.       — На работу? Не рано? Тебе бы восстановиться после такого.       — Какого «такого»?       — Ты понимаешь, о чем я, Хосок. — Чонгук выдыхает, однако все равно не поворачивается, продолжая изучать написанное перед ним и делая вид, что до ужаса занят, хотя самому хочется ударить по столу и разойтись в ругани о том, как же он посмел рискнуть своей жизнью.       — Рядовой случай, ничего страшного, с кем не бывает. — астронавт улавливает раздражение в голосе Чона, но спросить вновь не решается, зная, что это сделает только хуже. Между ними нависает непривычная тишина, будто обоим есть, что сказать, но они не решаются, не решаются и просто тему перевести на нейтральную, мистическим образом растеряв способность поддерживать разговор любимыми методами, дабы не допускать такой неловкой паузы. Хосок стоит в дверном проеме, изучая пол под его ногами, Чонгук сидит спиной к тому, оставляя комнатному молчанию лишь свои тяжелые выдохи. Астронавт разворачивается и уходит, напоследок оставляя одинокое «будь осторожен» и закрывая за собой дверь. Гук поворачивает голову, наблюдая теперь лишь пустоту и белизну закрытой двери, вызывающие у него странное ощущение грусти и вновь потерянного шанса на разговор. Как странно, пару дней назад он был полон решительности, а сейчас все, что он делает — думает. Порой слишком много и не о том, подавляя желание чувствовать. Повиноваться своему сердцу, а не голове. Хосок же просто переживает. Переживает о потерянной связи с другом, о том, что вновь живет лишь в фантазии, в мечте, которая то и дело ударяет его о жесткую реальность. Может, Чонгук и был всегда таким, однако в голове астронавта его образ исказился за время полета и сейчас кажется слишком холодным, отстраненным. Он отправляется домой, оставив комок своих мыслей не распутанным и растущим с каждым часом. В абсолютном молчании проходил весь оставшийся день, отчего улыбка на губах даже не рисковала появляться и не было желания даже пошевелиться, не то, чтобы заняться чем-то активным и провести день с пользой. Такое состояние тяготило, хватало за горло буквально, не позволяя сделать и вдоха свободного. Прижимало к месту, заставляло созерцать потолок и бесконечно крутить мыслительную жвачку о всем происходящем сейчас. Чонгук брался за карандаш и бумагу. Аккуратно выводил линии, рисуя силуэт, с каждым штрихом становящийся все более знакомым, даже родным. Заостренные черты лица, прямой нос, Чон тянет выдох, смотря на лист перед ним. Смотря на человека на нем и понимая, что соскучился по широкой улыбке и звонкому смеху, по непринужденным разговорам. Понимает, насколько тяжелая завеса сейчас покоится между ним и Хосоком. Барьер, который они оба выстроили и не рискуют разрушить из-за страха, из-за непонимания и нерешительности. Думают, бесконечно думают, незаметно для себя оказываясь в ловушке из мыслей, которая не даст им выхода, не даст свободы, а только будет бесконечно сжимать свои стены вокруг. Солнце спускается все ниже.       — Не могу так. — шепчет юноша и вскакивает с места, не выдержав столь сильного давления. Он хватает телефон и ключи от машины, выбегая на улицу и сразу же залезая в автомобиль. Цепляясь за руль, он поджимает губы, понимая, что ему все еще страшно, однако то, что внутри таится, невозможно больше сдерживать. Если не сделать этого сейчас, то, кажется, все взорвется внутри. Не от радости, не от предвкушения, а от боли, невыносимой боли, от которой хочется взвыть, он мчится вперед, обходя все машины на пути, стараясь как можно быстрее взлететь по чертовой лестнице вверх и постучаться. Давя на газ, он менее чем за 20 минут достигает своего места назначения. Из окон машин н смотрит на здание и ищет тот самый свет, говорящий, что он спит, будто сам ждет, сам изнемогает и места себе уже не находит. Как бы отчаянно не старался, нельзя скрыться от своих чувств, нельзя сдержать их, нельзя перекрыть разумом и отстраненными разговорами. Рано или поздно они перерастут в боль, сводящую все конечности и нарастающую с каждым молчаливым днем. Свет есть, а значит, и он сам на месте. Минуя все препятствия, все коридоры изученные до мельчайших деталей, теперь он стоит перед дверью. Поднимает руку и сразу опускает. Что же такое, не может даже постучаться, не может собраться с силами. В голову ударяет воспоминания о песнях и Хосок дергает ручку, распахивая дверь.       — Эй, Чон Чонгук! Голос пронзает уши и юноша медленно поднимает голову, пряча свои рисунки, куда приходится. Сердце бьется, почему? Потому что ты жив. Нет, бьется оно так сильно, будто вот-вот вырвется наружу, плюя на все законы логики, оно просто готово разорвать грудную клетку к чертям.       — Что ты здесь делаешь? — как можно спокойнее проговаривает Чон, а у самого кончики пальцев подрагивают от волнения, от нахождения с ним в одном помещении.       — Объясни мне, что происходит? — Хосок бьет по двери и она со звонким хлопком закрывается за его спиной.       — О чем ты?       — Ты прекрасно знаешь, о чем я, Чонгук. Безусловно, он знает. Догадывается, определенно, но пытается сохранить свою невозмутимость, игнорируя тот факт, что Хо явно не тот человек, которому стоит врать, ведь, как бы не старался, он узнает, увидит все в подробностях и добьется ответа, если захочет. Но он молчит, не отвечает.       — О твоем поведении. Твой плейлист, твои слова, когда я был на грани смерти, — Чон делает шаг вперед к столу, на который упирается ученый, сложив руки на своей груди и продолжив мучительно молчать, — эти названия. Это ведь не просто так? Чонгук?       — Хосок, я не понимаю, о чем речь. Ты врываешься ко мне в кабинет под ночь и говоришь что-то о моем, прошу заметить, абсолютно нормальном поведении, о песнях, о названиях. По-моему, это ты странно ведешь себя. Как же нагло врет и как больно делает самому себе, слово за словом, отдаляясь от Хосока по собственной вине. Отворачивается, жмуря глаза и для вида складывая бумаги на столе в стопку.       — Повернись и смотри на меня, — Хосок хватается за чужое плечо и резко дергает, заставляя ученого развернуться лицом к себе. Заглядывает в глаза и видит в них признание во лжи. Задерживает дыхание, чувствуя резко обрушившийся аромат парфюма.       — Хосок, я ведь сказал.       — Вранье.       — Хосок.       — Я сказал, ты врешь мне. Нагло врешь, прекрати это.       — Прекратить что?       — Бегать от меня, черт возьми, — Хосок повышает голос и слегка толкает Чонгука в плечо, вызывая у того что-то между диким недоумением и злостью. Злостью на самого себя, что не смог скрыть, как следует, злость, что не смог принять сразу, злость, что не может перешагнуть себя и заставляет Хосока переживать об этом.       — Ты мог умереть, Хосок.       — При чем здесь это? Это моя работа, Чон.       — Да при том! — Чонгук не выдерживает и меняется местами с Хосоком, теперь заставляя того упереться руками в стол, ведь пятиться назад некуда, — Твоя работа — это давать мне уверенность, что с тобой все хорошо и ты в безопасности, — от смешавшихся и переполняющих чувств, ученый в грудь Хосока тычет пальцем, произнося все слова опасно близко к последнему.       — Что? Целует. Резко, настойчиво, заставляя Хосока на носочки приподняться от неожиданности и даже попытаться оттолкнуть, хмуря брови в попытке понять, что только что произошло. Тяжело дышит и тут же резко за рубашку тянет обратно к себе, целуя в ответ, впиваясь в губы напротив. Отчаянно хватаются за поцелуй, отчего он выходит таким неаккуратным, таким не романтичным, скорее жадным, пропитанным какой-то злостью на самих себя, однако в то же время таким особенным, таким до невозможности искренним и неповторимым. Хосок хватается за щеки ученого, тянет к себе ближе, молясь о том, чтобы тот не отстранялся, не прерывал момент, не прекращал целовать его никогда. Руки тянутся к талии, прижимая желанное тело все ближе, чувствуя его тепло каждой клеточкой, каждым рецептором ощущая это наслаждение до дрожи в коленях, до неловкости в касаниях, когда руки хотят захватить сразу все, но вместо этого звонко ударяют в стол, снеся с него все бумаги на пол. Теряется возможность дышать спокойно, утопает в эйфории, оставляя лишь короткие рваные вдохи и вновь ныряет в поцелуй, ставший теперь растянутым, медленным, позволяющим снова и снова смаковать губы напротив, скользящие и хватающие чужие, игриво оттягивающие их и слабо прикусывающие. Внутри переворачивается все, все с ног на голову, слева направо и тут же обратно. Хочется смеяться, грустить, кричать от происходящего и наоборот заткнуться и наслаждаться моментом. Хочется впиться руками в тело, прижать настолько, насколько это позволено и не позволено. Стать так близко, что весь воздух будет наполнен его запахом, запахом его ароматного парфюма, который вытесняет из головы любые мысли, любые логические цепочки и выводы, оставляет лишь образ, лишь вкус его губ. Хочется сказать что-нибудь, но нет, не сейчас, только не прекращай целовать, не прекращай обнимать так крепко, не прекращай дарить это ощущение тепла и дрожи в коленях от теплого дыхания на щеках. Хосок сжимает пальцы на чужих волосах, оттягивает их от невозможности перенести все, что чувствует сейчас, а в ответ ощущает крепкую хватку на своей талии, даже не позволяющую думать о том, что он может отпустить, дать отстраниться от себя и на жалкий сантиметр. Он отстраняется и вновь, с новой силой и желанием целует, но теперь так чувственно, с такой аккуратностью и любовью, отчего оба испытывают огромнейший спектр постоянно сменяющихся ощущений. Нежность, которую они оба вкладывают в прикосновения губ, поднимает их куда-то в небо, даря ощущение невесомости, будто под ногами нет земли, нет опоры. Мягкость каждого движения скользящих по плечам ладоней, поднимающихся к скулам и очерчивающих их кончиками пальцев так осторожно, будто может поранить, сделать больно. И наконец отстраняется. Не далеко, нет, словно все еще невесомо целует, вместе с этим смотря в глаза, наполненные любовью и любуясь, любуясь каждым миллиметром, аккуратными чертами лица. Чонгук своей ладонью накрывает руку Хосока, сжав ее и не спеша потеревшись об нее щекой, будто его руки — его спасение, единственное, что сейчас имеет значение. Хо спускается чуть ниже, прячась в шее ученого, медленно выдыхая и самым кончиком носа ведя по коже, целуя за ухом, вновь ныряя вниз и видя в этом месте свою защиту, свое укрытие от всего внешнего мира. Чон утыкается в макушку астронавта, закрывая глаза и слушая его дыхание. Самое любимое дыхание.       — Ты спрашивал, можем ли мы целоваться вечно.       — Да?       — Мы обязаны.